Довольно много публикуется стихов и статей, посвященных стихотворному творчеству. Они интересны и сами по себе, и как свидетельство времени - что из фронтового творчества пользовалось наибольшей популярностью.
Хочется отметить здесь очерк А. Гурвич «Военный корреспондент А. Гайдар»[8]. Гайдар погиб в октябре 1941 г. Очерк мало что добавляет к тому, что мы знаем об этом человеке, но важна память о нем коллег-писателей, отдающих Гайдару профессиональный и человеческий долг.
Теплые воспоминания об Илье Ильфе, своем соавторе и друге, умершем в 1937 г., написал другой военный корреспондент Евгений Петров[9]. В 1920-1930-е гг. И. Ильф и Е. Петров были очень популярными сатириками, работали в «Правде». В начале войны главный редактор журнала «Огонек» Е. Петров стал корреспондентом «Правды», «Красной Звезды». Через три месяца после публикации об И. Ильфе, в начале июля 1942 г. Е. Петров возвращался в Москву из командировки в Севастополь. Самолет, на котором он летел, был сбит. В газете «Литература и искусство» о нем написал К. Симонов[10]. Эти наспех, в условиях войны и спешки, написанные строки и взятые из дневников малозначительные эпизоды, впечатления, разговоры делают теплее казенную газетную полосу.
Примером же сухих бюрократических публикаций может служить заметка «Писатель в дивизионной газете»[11]. Военная комиссия Союза писателей 19 мая 1942 г. заслушала отчетные доклады двух писателей-фронтовиков. А. Кушниров работал в дивизионной газете “Доблесть” Западного фронта, П. Капицын - в краснофлотской газете. «Бывает так, что писателю приходится в газете делать все, уметь написать не только очерк, рассказ или стих, но и передовую, и воззвание, приказ и лозунг, а если понадобится, пересказать грамотным, выразительным языком весь газетный материал - от “шапки” до последней заметки». Так описаны особенности работы фронтовых журналистов. Военная комиссия отметила «ценность» работы писателей и выразила пожелание «творчески оформить» накопленный на фронте «материал», как будто это была командировка в колхоз для освещения уборки урожая.
Тему «Писатели на войне» продолжит и газета «Литература и искусство». В первые месяцы войны она особенно важна была для читателей, товарищей по цеху. А 5 мая 1945 г. в «Литературной газете» А. Сурков[12]будет вспоминать, как писатели получали назначения в отделе печати Политуправления Красной армии вечером 22 июня 1941 г. Он перечислит тех, кто ушел в армию, скажет добрые слова о тех, кто писал, о тех, кто погиб.
«Душеприказчик солдатской души»: как писать о войне?
Зачем вообще в годы войны нужна была ведомственная литературная газета? Литература как сфера творческая и идеологическая одновременно нуждалась в площадке для обсуждения профессиональных проблем, да и партийное руководство через ведомственную газету было легче осуществлять. Всенародная и очень драматичная война была исключительным событием для советских писателей. Участвовать, помогать борьбе, описывать впечатления очевидцев, отражать драматичную борьбу народа - множество задач решали писатели. Большинство из них понимали, что война - исключительно важное событие для их творческой биографии. Поэтому тема «Писатели на войне», с первых дней войны начатая в «Литературной газете», была продолжена в газете «Литература и искусство».
В газете «Литература и искусство» в январе 1942 г. появилась заметка Ц. Солодаря с Западного фронта под названием «Грозный смех». В ней подробно рассмотрена сатирическая поэзия, которая пользовалась огромной популярностью у солдат и быстро развивалась в первые месяцы войны. Он пишет о новых «героях» фронтовой прессы: «.еще несколько месяцев назад были сомнения в том, нужны ли во фронтовой печати “веселые уголки”. Теперь мы стали свидетелями бурного притока в эти “уголки” красноармейских материалов». На Западном фронте уже вышло 5 номеров журнала “Фронтовой юмор”. Особенно в большом ходу на фронте веселые раешники и лубки о смекалке русского бойца. Основной персонаж этого жанра - смышленый, сноровистый, крепкий боец, умеющий в самую тяжелую минуту хитроумно изловчиться и выйти победителем в стычке с врагом... Факт из боевой жизни зачастую переплетается здесь с домыслом и фантазией. На фронте любят не только смельчака, но и весельчака. Вернее, смельчака любят больше, если он к тому же и весельчак. Ц. Солодарь называет героев: Гриша Танкин, Иван Хватов, Сеня Пулькин, Никита Штык и др. Об их подвигах поэты-фронтовики рассказывают, используя устное красноармейское творчество и письма. «Грише Танкину принадлежит ряд прибауток, получивших распространение по всему фронту:
Что такое? Вас ист дас?
Дас ист в плен мы взяли вас.
Что же делает Гриша Танкин, о котором уже напечатано около 50 стихотворных рассказов? Он, во-первых, и главным образом, нещадно бьет в любом положении немцев. Во-вторых, отсталых подтягивает. Он разоблачает враля, “прорабатывает” шептуна, корит нерадивого стрелка. В-третьих, беседует с друзьями о том, что не так страшен черт, как его малюют. Есть беседа про немецкую пехоту, про немецкие танки, про разведку, про длинные уши и длинный язык. И в последнее время Гриша Танкин стал получать столько писем, что у него завязалась переписка с друзьями. На одном из участков Западного фронта живет и здравствует Иван Хватов (основной автор - ленинградский поэт Николай Щербаков). Группа ростовских поэтов (Анатолий Сафронов, Григорий Кац и др) выступают от имени бойца Андрея Ястребка. На Ленинградском фронте живет и здравствует Вася Теркин, знакомый бойцам еще по войне с белофиннами. Жизнерадостность, острый народный ум, неистощимая воинская сметка, фантазия, могучий боевой дух дружбы, братства. Собирательный яркий образ храброго, смекалистого, веселого советского воина. Смех смелых людей, становящихся грозою для немецких фашистов»[13].
Солодарь называет отличительные черты фронтовой сатиры, принимающей подчас форму народного стихотворного лубка - этого своеобразного сплава народного творчества и профессиональной работы поэтов. Это: частушечно-песенный ритм, иногда скороговорка, обилие поговорок, прибауток, народных метких словечек.
Алексей Сурков опубликовал в мае 1942 г. стихотворения, посвященные Константину Симонову и Николаю Тихонову[14]. Их дружба, закаленная фронтовыми испытаниями и общими переживаниями, названа там дружбой «тверже стали». И когда «все кругом подряд косила войны железная коса» «любви и ненависти сила сливала наши голоса». И, «если найдет меня пуля», Сурков просил написать друзьям, «что кончил не плохо веселый бродяга, душеприказчик солдатской души». Сурков точно определил то, что считали для себя самым важным многие писатели на войне - рассказать о «солдатской душе», о подвиге народа.
В 1943 г. газета «Литература и искусство» опубликовала отчеты о нескольких очень показательных и интересных дискуссиях. В марте были присуждены Сталинские премии в области искусства и литературы за 1942 г. Поэтому в газете, помимо обычной в таких случае публикации списка награжденных и их портретов, прошло несколько серьезных дискуссий о произведениях, написанных в годы войны и о войне. Начало обсуждению этой темы положила статья В. Кожевникова. В статье называются пьеса А. Корнейчука «Фронт», рассказ К. Симонова «Третий адъютант», повести Б. Горбатова «Письма к товарищу» и В. Гроссмана «Народ бессмертен».
В. Кожевников рассматривает, как именно создается образ советского воина, высоко оценивая повести Гроссмана и Горбатова. «Письма к товарищу» - лирика проникновенная, чистая и взволнованная, которую хочется произносить как молитву». Но высказывается и общее замечание: мало сделано для создания «правильного» образа командира. Рисуется или бесстрашный человек, ведущий на смертельную опасность, или холодный интеллектуал, решающий задачу боя как шахматную задачу. Командир должен воспитывать людей своими словами и поступками, его положительный образ должен быть глубоким и убедительным[15].
Обсуждение новых произведений о войне продолжалось и на творческом совещании писателей Москвы в апреле 1943 г. Наиболее интересно в ряду этих публикаций выступление И. Эренбурга. Он говорит, что довоенным «литературным бытом» повеяло от докладов, нападает на литературных функционеров, называя их «страшной помесью парнасца с чиновником» спрашивая, что это: «олимп или канцелярия?» Эренбург напоминает о задаче писателей - «поставка душевных боеприпасов фронту». Он говорит: «.я и в мирное время был убежден, что писатель не может искать свою тему как ищут в лесу грибы. Писатель должен заболеть, переболеть своей темой. Неуместны разговоры о том, что дала война писателю. Сердце жжет другое: что дали писатели войне?» Целый ряд творческих и человеческих проблем, с которыми сталкиваются писатели-фронтовики, поднимает И. Эренбург. «Война без ненависти безнравственна, как сожительство без любви. Война - преступление, накал ненависти и самозабвенной любви. Когда война становится бытом, она умирает. Войну.. (нельзя описывать как) .учебу ударника или свадьбу в колхозе. Враг еще силен, война продолжается - страшная, невиданная в истории. Как прежде, дело идет о жизни или смерти России. Как прежде, долг писателя - раздувать огонь негодования, тревоги, жертвенности. Не следует спешить с осуждением писателей, работающих в армейской печати, даже если попадаются у них слабые вещи. Я видел, в каких условиях работают сотрудники армейских газет. Изба или землянка, люди, коптилка. Нужно написать о минометчике через два часа. Да и корреспондентам центральных газет нелегко. Гроссман или Габрилович вчера приехали с фронта, завтра уезжают. Книги пишутся урывками. Я думаю, что у Гроссмана было меньше времени на свою повесть (“Народ бессмертен”. - О.М.), чем у его критика. Писатель наедине со своей совестью. Он воюет как одинокий партизан. Он может погибнуть. Он не может пересидеть войну. Он не может откупиться рассказом, “откликом”, строками “на случай”. Пересидеть войну - это пересидеть себя. Сейчас один критерий - это нужно войне. А “Войну и мир” напишут потом»[16].
Эренбург имел моральное право так говорить. Антифашистская тема - ведущая в его творчестве. В годы войны он стал всенародным любимцем. Он работал очень много и напряженно - писал статьи, памфлеты для «Красной Звезды» и других газет, выступал по радио, выезжал на фронт, готовил статьи в Совинформбюро для зарубежной прессы о войне. В следующих номерах газеты сразу несколько критиков отвечают И. Эренбургу. В. Шкловский считает, что «вина» Эренбурга в том, что «у него нет спокойствия дыхания, необходимого для длительной войны», Симонов «повторяет сам себя», Твардовский рисует Теркина - героя Гражданской войны, а не отечественной. П. Антокольский называет «аскетизмом» и ссылкой на трудности отказ Эренбурга от написания больших произведений в годы войны[17]. Он же через несколько недель будет критиковать фронтовые стихи А. Суркова.
Любопытную точку зрения высказывает И. Уткин в споре о лирике Симонова. Он пишет: «.под видом спора с поэтом спорят с читателем. Успех его стихов - в интересе к вопросам любви, личным вопросам, оттого что советские поэты “зажмуривались”, вопросы эти существовать не перестали. Во время войны они невероятно возросли. Характерна для поэзии войны проблема “солдатской души”. Тема верности, национального осознания, братства»[18].
Конечно, советские журналистика и литература, не лишенные ханжества, «зажмуривались» на многие личные, действительно волнующие человека темы. Интересы читателей стояли на самом последнем месте, далеко позади набивших оскомину идеологических догм. Однако «литературные канцеляристы»-критики никогда не признавались в этом просчете выверенной с линейкой «правильной» советской идеологической концепции.
Итоги совещания литераторов подводились в передовой статье в конце апреля 1943 г. Много совершенно пустых, никчемных слов сказано в ней о том, что критика в обстановке войны должна стать средством идейной пропаганды, оружием духовного воспитания народа, что нужно «не умиления и благодушия требовать», а «подлинной» (?) верности «принципу анализа произведений искусства»[19]. Тема «подлинной» литературной критики занимала значительное место и в закрытых партийных документах 1943-1946 гг. о руководстве литературой.
В какой-то степени от имени писателей-фронтовиков ответил литературным функционерам Б. Горбатов в статье «Фронтовому журналисту». Он написал: «Когда после этого (того, как побываешь в освобожденных районах. - О.М.) читаешь иные очерки и корреспонденции, где о муках народа рассказывается так же вяло, безжизненно и казенно, как о сборе утиля, в тебе рождается чувство обиды за кровь народа, чувство досады на слишком спокойного журналиста. Чего ждет от нас, журналистов, народ? Правды. Только правды. Нас, военных корреспондентов, судьба поставила свидетелями и участниками великой битвы. Мы многое видим. Мы многое знаем. И у нас сердце при виде немецких зверств обливается кровью и благородная ненависть неугасимо горит в душе. Отчего же часто пишем мы рыбьими словами с рыбьим спокойствием и равнодушием? .Я много видел людского горя. И когда я сижу и пишу об этом, я сам чувствую: жалки мои слова. мой язык беден и талант мал, и мое искусство немощно. Мы много, хотя и недостаточно, пишем о немецких зверствах. Только немцы умеют мирные слова наполнить ужасом, только немцы умеют все превратить в застенок. Давайте рассказывать ярче, талантливее и беспощаднее правду о немцах, о зверях, которых во имя гуманности надо уничтожить. Пусть душа журналиста, переполненная ненавистью к врагу, подскажет нам огненные слова, словабичи, слова-снаряды. Чтоб били они по врагу, чтоб сжигали, испепеляли врага, чтоб как набат гремели они. Нельзя, невозможно успокаиваться»[20].
Своевременными, интересными и с позиций нынешнего дня представляются дискуссии о месте писателя на войне. Патриотизм, гражданская зрелость, личное мужество и любовь к Родине и народу - без этого сплава не было бы военных журналистов. Публицистика военных лет особняком стоит в истории советской журналистики. Да, цензура и давление партийных руководителей на прессу были не меньше, а больше, чем в мирное время. Но эти произведения написаны не из конъюнктурных соображений, а по велению души. То, что нельзя было - не писали, оставили до лучших времен, но то, что попадало на газетную полосу, написано честно и с болью за людей. На передовую шли за подлинными фактами, масштаб бедствия народа вызывал творческие сомнения: хватило ли таланта, мастерства это отразить.
Выпуск «Литературной газеты» был возобновлен 7 ноября 1944 г. В первом номере газеты была опубликована анкета «Что я читал во время войны»[21]. В ответах названы статьи И. Эренбурга, повести А. Бека «Волоколамское шоссе», Л. Соболева «Морская душа», Б. Горбатова «Непокоренные». Поэма М. Алигер «Зоя» тоже участвует в дискуссии критиков и писателей о качестве военной литературы. Читатели сказали свое слово в этом вопросе.
Тема качества военной литературы продолжена и в статье Н. Тихонова «Боевая перекличка» о поэзии в годы войны в том же номере. Он пишет: «многое из написанного за время войны не удержится в памяти, многое написано слишком поверхностно, слишком поспешно, но всеобщий жадный интерес к стихотворному слову не ослабевает. Перо действительно должно быть приравнено к штыку, и поэтическое слово сопровождало полки. В самой жизни нашей столько удивительного, что простые газетные сообщения звучат величественно, как героическая эпопея. Пусть слова и строки будут несовершенны. Они подхватывались массами, жаждавшими искреннего, простого слова»[22].
Эренбург поставил точку в этой дискуссии «фронтовиков» и «литературных критиков» в статье «Заметки писателя». Он написал о том, что, безусловно, не хотели видеть и помнить сторонники чисто цехового литературного подхода: «Мы еще не научились как следует уважать друзей; в наших редакциях, в наших клубах еще не висят портреты писателей, отдавших свою жизнь за Родину. Мы много занимаемся неудачными книгами и слишком мало говорим о безукоризненных биографиях писателей, которые в страшные дни лета 1941 г. поспешили на поле брани и погибли, не увидев первых проблесков торжества. Русские писатели разделили судьбу народа; под бомбежками писали очерки, статьи, листовки, в трудные дни отступления сочиняли бодрые песни; многие три года работают, забыв про кресло и про чернильницу»[23].