Характерно, что и в этом рассказе появляется сема смерти. Стоя на трамвайной площадке, герой-повествователь так описывает свое состояние: «Разные возвышенные мысли приходят. Разные гуманные фразы теснятся в голове. Разные стихотворения на ум приходят. Из Пушкина что-то такое выплывает в память: “Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца”» (Зощенко 1987 а, с. 271). В «Утопленнике» Пушкина использован традиционный фольклорный сюжет о наказании за человеческий проступок. Испугавшийся ответственности мужик ежегодно навещаем непохороненным мертвецом. Основная идея в сниженном виде представлена в рассказе Зощенко: пытавшийся уйти от ответственности «заяц» в финале наказан, ему все же приходится платить за билет. В рассказе обнаруживается еще одна связь с творчеством Ильфа и Петрова. Поначалу отказывающийся покупать билет гражданин начинает взывать чувствам других пассажиров:
«- Тоже пешком идти - может быть, у меня пузыри на ногах? Какие нечувствительные люди в настоящее время. Совершенно не входят в положение человека. Только за все деньги, деньги и деньги. Прямо, может быть, этого не оберешься. Только давай, давай, давай...» (Зощенко 1987 а, с. 272).
«Человек с постным лицом» выставляет себя больным и несчастным, обвиняя кондукторшу в меркантильных интересах, хотя его истинной целью является именно безбилетный проезд, то есть именно он в первую очередь заботится о деньгах. Жалобы «зайца» аналогичны поведенческим стратегиям Виталия Капитулова, героя рассказа Ильфа и Петрова «Обыкновенный икс», постоянно обвиняющего всех окружающих в равнодушии и таким образом, на манер «зайца», пытающегося извлечь для себя выгоду. В отличие от «висуна», Виталий - это еще один персонаж, освоившийся в коллективном теле трамвайного вагона: «Рассыпая по сторонам сильные удары, Капитулов взбирался на трамвайную площадку первым. Навалившись тяжелым драповым задом на юную гражданку, успевшую захватить место на скамье, Виталий сухо замечал:
- Какая дикость! Средневековье! И таким вот образом меня терзают каждый день.
Замечание производило обычный эффект: вагон затихал, и все головы поворачивались к Виталию.
- Люди - звери, - продолжал он печально. - Вот так в один прекрасный день выберусь из трамвая и умру. Или даже еще проще - умру прямо в вагоне. Кто я сейчас для вас, граждане? Пассажир. Обыкновенный икс, которого можно заставлять часами стоять в переполненном проходе. Не умеют у нас беречь людей, этот живой материал для выполнения пятилетки в четыре и даже в три с половиной года. А вот когда свалюсь здесь в проходе, бездыханный, тогда, небось, полвагона освободят. Ложитесь, мол, гражданин. Найдется тогда место. А сейчас приходится стоять из последних сил.
Тут обыкновенно юная гражданка багровела и поспешно вскакивала:
- Садитесь, пожалуйста, на мое место.
- И сяду, - с достоинством отвечал Капитулов. - Спасибо, мой юный друг» (Ильф, Петров 2007, с. 197-198).
Итак, в какой-то степени в словах Виталия вновь объединяются трамвай и смерть. Однако, несмотря на все свои заверения в том, что однажды Капитулов либо вывалится (будто Живаго) из трамвая или умрет внутри вагона, герой, уверенно чувствующий себя в коллективном теле, не погибнет. Прикрываясь советскими лозунгами о внимании к «обыкновенному иксу», характеризуя себя как живой материал для проведения пятилетки (хотя на самом деле Капитулов на рабочем месте ничем не занят, из сочувствия к нему сослуживцы выполняют все обязанности «икса»), Виталий заставляет уступить себе место, а потом читает на весь трамвай газетные некрологи, напоминая пассажирам о смерти.
Возвращаясь к роману Пастернака, можно говорить о противоположности образов: интеллигент Живаго, становясь жертвой коллективного трамвайного тела, советской массы, погибает, «выпадая» из вагона, а Капитулов - наглый паразит, овладевший необходимым речевым жанром, не по праву занимает сидячее место, да и в сам транспорт он умудряется залезть первым.
«Возвышенные» речи Виталия о советском средневековье «уравновешиваются» материально-телесным низом, на юную гражданку он наваливается «тяжелым задом», подобные сочетания в тексте Ильфа и Петрова всегда направлены на дискредитацию образа. И Капитулов, и «заяц» из рассказа Зощенко одинаково комфортно чувствуют себя в трамвае, не обращая внимания на других и не считаясь с ними. Именно подобные образы вполне репрезентативны для советской эпохи, для времени становящегося соцреализма, одной из черт которого стало выворачивание смысла слов наизнанку, превращение истины в ложь. Обвиняя окружающих в эгоизме и бессердечии, Капитулов и «заяц», совершенно не рефликсируя по этому поводу, критикуют собственные черты. Не поэтому ли в рассказах Зощенко герои так часто путают критику и самокритику?
В рассказе «Литературный трамвай» (1932) Ильф и Петров помещают всех литераторов именно в коллективное пространство вагона, в котором зву- чит речь без ремарок и характеристик говорящих. Речь коллективная, трамвайная. Литературная смерть становится эквивалентна выходу из вагона. Весьма симптоматично, что в рассказе пробку на выходе создают не желающие сходить рапповцы (Ильф, Петров 2007, с. 60). Появляется намек на то, что большинство представителей РАПП так и не смогло добиться читательского признания, да и видных мест в будущем Союзе писателей (за исключением Фадеева, который, нужно сказать, присоединился к РАППу довольно поздно) главные напостовцы так и не заняли. Они покидают литературный трамвай. Как видим, образ литературного трамвая также далеко не оптимистичен.
Заключение
Итак, топос трамвая, связанный с коллективным телом, включается в советскую мифологию. Трамвайный вагон способствует пробуждению самых отрицательных сторон человека и является причиной сумасшествия, девиантного поведения. В трамвае всегда тесно, как рыба в воде здесь себя ощущают лишь подлецы и лицемеры наподобие Капитулова или человека «с постным лицом». Личность исчезает, растворяясь в бетонном растворе трамвайного вагона, утрачивая индивидуальное начало. Однако за пределами трамвая - смерть, становящаяся наказанием за отказ быть частью коллективного тела.
Источники фактического материала
1. Блатная песня. М.: ЭКСМО- пресс, 2002. 352 с.
2. Булгаков М.А. Мастер и Маргарита. М.: Современник, 1984. 368 с.
3. Зощенко ММ. В трамвае // Зощенко М. Собрание сочинений: в 3 т. Т. 2. Л.: Худ. лит., 1987. С. 271-274.
4. Зощенко ММ. Возвращенная молодость // Зощенко М. Собрание сочинений: в 3 т. Т. 3. Л.: Худ. лит., 1987. С. 5-160.
5. Ильф И.А., Петров Е.П. Как создавался Робинзон. М.: Текст, 2007. 477 с.
6. Пастернак Б.Л. Доктор Живаго. М.: Книжная палата, 1989. 431 с.
7. Хармс ДИ «Едет трамвай» // Хармс Д.И. Полное собрание сочинений. Т. 2. СПб.: Академический проект, 1997.
8. Библиографический список
9. Андреевский 2008 - Андреевский Г. Повседневная жизнь Москвы в сталинскую эпоху. 1920-1930-е. М.: Молодая гвардия, 2008. 557 с.
10. Жолковский А.К. Михаил Зощенко: поэтика недоверия. М.: Школа «Языки русской культуры», 1999. 392 с.
11. Прокофьева В.Ю. Категория пространство в художественном преломлении: локусы и топосы // Вестник ОГУ. 2011. № 11. С. 87-94.
12. Пропп В.Я. Исторические корни волшебной сказки. М.: Лабиринт, 2004. 332 с.
References
1. Andreevsky 2008 - Andreevsky G. Povsednevnaia zhizn' Moskvy v stalinskuiu epokhu. 1920-1930-e [Everyday life in Moscow in the Stalin era. 1920-1930-ies]. M.: Molodaia gvardiia, 2008, 557 p. [in Russian].
2. Zholkovsky 1999 - Zholkovsky A.K. Mikhail Zoshchenko: poetika nedoveriia [Mikhail Zoshchenko: poetics of mistrust]. M.: Shkola «Iazyki russkoi kul'tury», 1999, 392 p. [in Russian].
3. Prokofieva 2011 - Prokofieva V.Yu. Kategoriia prostranstvo v khudozhestvennom prelomlenii: lokusy i toposy [Category of space in artistic refraction: loci and topos]. Vestnik Orenburgskogo gosudarstvennogo universiteta [Vestnik of Orenburg State University], 2011, no. 11, pp. 87-94.
4. Propp 2004 - Propp V.Ya. Istoricheskie korni volshebnoi skazki [Historical Roots of a Magic Tale]. M.: Labirint, 2004, 332 p. [in Russian].