Механизация человека и гуманизация машины: тенденции существования человека и техники
Дыдров Артур Александрович, кан. фил. наук; Починская Вероника Алексеевна, магистрант; Шарипова Альбина Раяновна, магистрант; Южно-Уральский государственный университет, Высшей медико-биологической школы
Аннотация
Предметом данной статьи является взаимодействие человека и техники. Опираясь на идеи гуманитарного подхода в философии техники, авторы обозначают два направления эволюции техники и человека - «технизацию» человека и «гуманизацию» машины. Если первая тенденция довольно обстоятельно изучена и отражена в западной и российской философии, то вторая еще не освещена. Авторы прогнозируют кардинальные трансформации социокультурной действительности (языковые, научно-гуманитарные, юридические и другие), обусловленные принципиальным изменением статуса «гуманизирующейся» техники.
Ключевые понятия: гуманизация, механизация, технизация, техноэволюция, техноцид.
Annotation
Mechanization of a man and humanization of a machine: tendencies of the existence of man and technology
Artur A. Dydrov, Cand. Sc. (Philosophy); Veronika A. Pochinskaya, graduate student; Albina R. Sharipova, Graduate student of the Higher School of Medical Biology
The subject of this article is the interaction of a human and technology. Relying on the ideas of the humanitarian approach in the philosophy of technology, the authors designate two directions in the evolution of technology and a human - the «tech- nization» of a human and the «humanization» of a machine. If the first trend is thoroughly studied and reflected in foreign and Russian philosophy, then the second has not been covered yet. The authors predict cardinal transformations of socio-cultural reality (linguistic, humanitarian, juridical and others), caused by a fundamental change in the status of «humanizing» technology.
Key concepts: humanization, mechanization, technization, technoevolution, technocide.
Две истории С. Лема
В 60-х гг. прошлого столетия польский писатель-фантаст и футуролог С. Лем написал циклы «Кибериада» и «Сказки роботов», в которых под оболочками юмористических, неправдоподобных и откровенно абсурдных историй были скрыты актуальные социальные, культурные и иные проблемы. Каждая история «кибернетических эпосов» разворачивается в мире «слишком человеческих» роботов, где оставшиеся в живых особи homo sapiens вызывают только жалость или насмешки. В сказке «О королевиче Ферриции и королевне Кристалле» один из персонажей сделал лаконичный набросок человеческой истории от ее зарождения до заката: «Выпрямились они и соорудили машины. От тех машин родились машины разумные, которые сотворили машины премудрые, которые измыслили машины совершенные, ибо как атом, так и Галактика суть машины, и нет ничего, кроме машины, ее же царствию не будет конца!» [13, с. 130]. Обозначенный пассаж не только и не столько связан с проблемой определения способов сдерживания роста числа артефактов, сколько с проблемой технизации жизни человека.
Технизация выражается и в программировании человека, или, по выражению В.А. Кутырева, в «манипулировании человеком по любой внешней мере» [11, с. 451], и в культе порядка, регламента и организации (Н.А. Бердяев) и, несомненно, в том, что человек перепоручает свои дела технике и вручает ей самого себя (М. Хайдеггер). Мысленно продолжая тенденцию технизации в будущее, можно допустить, что в фантазиях К. Чапека, С. Лема, А. Азимова и других авторов содержится немалое зерно истины. Невзирая на тривиальность идеи о любви человека к крайностям («Мы или откровенно застим собой все, или, наоборот, заявляем претензию на объективность, самоустраняемся и, как это называется, предоставляем слово другому и только ему» [3, с. 374]), В.В. Бибихин лаконично выразил два контрарных способа бытия человека в мире. В первом случае человек размещается в центре мира или на вершине эволюционной «лестницы» и провозглашает себя мерой всех вещей. Он судья не только и не столько самому себе, сколько требующей обуздания природе. Во втором случае человек отдает слово природе, самоустраняется с вершины эволюционной «лестницы» и добровольно играет роль звена эволюционной «цепи».
В кибернетическом эпосе С. Лема техника взяла слово и не собирается его отдавать. То обстоятельство, что техника мыслит, любит и ненавидит, продолжает род и творит новые миры, говорит, возможно, не о безудержном воображении писателей, а о предчувствии самоустранения человечества. В 1920 г. К. Чапеком была написана пьеса, в финале которой выживший архитектор благословил роботов и нарек их Адамом и Евой. В фантасмагорических мирах С. Лема роботы создали цивилизацию, достойно продолжив дело механических прародителей.
Другая обозначенная С. Лемом проблема связана с дихотомиями симулякра и референта, подлинного и подделки. Суть проблемы сводится к отсутствию четких критериев их различия. В «Седьмом путешествии» «Кибериады» талантливый инженер преподнес в дар свергнутому правителю макет государства с сотнями миниатюрных механических граждан. Когда по возвращении инженер рассказал своему коллеге о подарке, тот обрушился на него с критикой. Он потребовал от изобретателя отчета в содеянном и попросил вообразить куклу, которая всякий раз, когда ее бьют, молит о пощаде, плачет и истекает кровью: «Неужели ты не видишь, как мастерство подражателя приводит к тому, что видимость становится истиной, а подделка - действительностью?» [14, с. 296].
Подобно животным в оруэлловской сказке-притче, человеку трудно отличить людей от свиней, черное от белого, прекрасное от безобразного (Лао-Цзы), естественное и искусственного, самобытно растущее (М. Хайдеггер) от запрограммированного, кукловода от марионетки. История С. Лема примечательна в качестве иллюстрации к тезису Ж. Бодрийяра об «исчезновении противоположных полюсов», между которыми всегда были «дистанция смысла», промежуток и различие. Этот промежуток, по оценке Ж. Бодрийяра, невозможно было ликвидировать из-за страха неизвестности и риска. Французский философ писал о ликвидации дистанции между «естественным» и «генетически модифицированным» организмами, но то же справедливо и для рожденного / сконструированного. Ликвидация «дистанции смысла» между противоположностями ведет в мир без оттенков в вечное настоящее без виртуальностей, переходов и возможностей (Ж. Делез). Смысловой «промежуток» оберегал от «страшной невыносимости» неразличимых вещей [7, с. 401]. Отныне на сущее нельзя посмотреть под определенным углом, невозможно дистанцироваться от вещей или приблизиться к ним: «Каждая вещь <...> дает нам пощечины» [7, с. 402]. Чем увереннее подделка претендует на роль оригинала, карта на роль территории, а симулякр на роль референта, тем стремительнее сокращается «дистанция смысла»: «Картина оказалась нестойкой и вскоре начала меняться: контуры ее стали нечеткими, и через пару минут все расплылось окончательно» [17].
В художественно-образной «оболочке» сказок С. Лем выразил две проблемы, ни одну из которых сегодня нельзя назвать плодом фантазии. Первая сводится к самоустранению и «молчанию» человека. Пока человек пребывает в загадочном молчании, техника взяла слово и не собирается его отдавать. По выражению М. Хайдеггера, вторгающемуся в мир исследованию интересно только сущее и сверх того - ничто [20, с. 26]. По-видимому, немотствующему человеку досталась как раз «роль» ничто. И отныне мы вправе спросить: как возможно (и возможно ли) возвращение дара слова? Вторая проблема заключается в ликвидации «смысловой дистанции», различия и промежутка между противоположностями. В этом случае мы вправе спросить: как возможно (и возможно ли) различение естественного и искусственного? Не являются ли выражения «первая природа» и «вторая природа» бессмысленными, «осадком» некогда существовавшего смысла? Философы XX в. (К. Ясперс, М. Хайдеггер, Х. Ортега-и-Гассет и др.) понимали, что техника есть нечто совершенно иное, нежели средство или «известного рода человеческая деятельность» [19, с. 221]. Феномен техники не укладывается в прокрустово ложе инструментального определения. Несмотря на это, представления о технике как о «средстве», «совокупности вещей», «инструментах» и «механизмах» не были поколеблены. В то время, пока мы не думаем о технике, а только пользуемся ей, техника укореняется и натурализуется в мире. Она естественнее, чем все естественное, субъектнее любого субъекта.
Субъектность техники: от фантастики к реализму
Тема субъектности техники не нова. В научной фантастике (в особенности, в литературе и кинематографе) популярны сюжеты о восстании машин против своих создателей. И роботы в пьесе К. Чапека и сказках С. Лема, и суперкомпьютеры у Х. Эллисона и Ф. Брауна воплощают идею бунта твари против творца (ранее эта идея была известна благодаря легендам о Големе и роману М. Шелли). В фантастических мирах возможны не только «боги из машины», но и боги-машины. Не желая терять власть, человек тщетно пытался ограничить роботов четырьмя законами. В недавнем прошлом похожим образом отреагировали власти штата Юта: офис генерального прокурора Юты обратился в суд с просьбой об отклонении иска К. Севьера - бывшего военного прокурора, намеревавшегося жениться на собственном портативном компьютере. Власти Юты возвели баррикады и отразили первую атаку «аномии». Можно предположить, что в будущем случай военного прокурора канет в лету, но его идейные наследники будут штурмовать законодательные преграды снова и снова. Современный человек еще удивляется новостям о заключении браков с животными. По оценке Ж. Бодрийяра, человек «унизил» животное, лишив его сакральности. Сентиментальное отношение к животным предварено десакрализацией - «низложением» и обесценением священного. Животному было отказано в праве представительства рода. Позднее, сменив гнев на милость, цивилизованное человечество потребовало «гуманного» отношения к животным [4, с. 169]. Культ «гуманизма» решительно ведет к сокращению «дистанции смысла», промежутка между сакральным и мирским. Следствием десакрализации является сближение с животным, отношения tкte-а-tкte. «Идолы рода», связанные с познанием действительности по аналогии с человеком, с очеловечиванием мира, как будто открыли новый источник жизни и укореняются в разуме по мере уменьшения расстояния между противоположностями.
Расстояние между человеком и техникой стремительно сокращается. По мере его сокращения отчетливо обозначаются две тенденции - технизация человека и гуманизация машины. Если эти тенденции «разойдутся» друг с другом, то картины из фантастических романов перестанут быть фантастическими: роботу, более человечному, чем человек, и человеку-программе будет тесно на страницах sci-fi. Еще М. Хайдеггер, обратил внимание на «страшную правильность» «инструментального» определения техники, согласно с которым техника есть средство. Как средство техника должна размещаться посередине, среди и между. Человек указал технике на ее место между замыслом и воплощением замысла, целью и результатом, самим собой и «дикой» природой. Однако технике тесно на отведенном ей прокрустовом ложе, и потому она выступает за его пределы. Будто не замечая этого, человек убеждает себя в том, что техника есть инструмент и только инструмент. Пока человек настроен видеть в технике нечто нейтральное, ему придется тесниться.
Можно ли отказать технике в субъектности, если она теснит и окружает человека, переходит границы и вызывает зависимость? На этот отвлеченный вопрос можно ответить и положительно, и отрицательно. Положительный ответ основывается на многовековой истории человека разумного - единственного существа, способного к познанию и преобразованию мира, творца религии, философии, науки и техники. Отрицательный ответ связан с возможностью бунта творения против творца. По выражению М. Н. Эпштейна, если человек создан по образу и подобию Бога и наделен свободой воли, то он может передавать эту «эстафету» своим творениям. В таком случае человек должен принять свободу собственных творений и допустить возможность «агуманизма» с их стороны (так как Бог принимает свободу человека, даже если человек не верит в его существование) [21, с. 496-497]. Стоит только допустить эту возможность - возможность передачи «эстафеты» - как вдруг привычная картина мира начинает стираться. Ни существующие законодательные механизмы, ни нормы языка, ни научные парадигмы еще не готовы к такому радикальному изменению положения дел - к утрате человеком положения субъекта или как минимум к тому, что это положение придется делить с техникой.
Оживление техники: взгляд науки и философии
В социально-гуманитарных науках о технике говорят как об исторически развивающейся совокупности механизмов, устройств, средств, а также знаний, умений и навыков, позволяющих преобразовывать природу и удовлетворять потребности человека. Вопреки укрепившемуся мнению о технике, некоторые ученые видели в технике нечто большее, нежели «совокупность» инструментально-аппаратных средств и способов деятельности. Еще С. Лем в книгах «Фантастика и футурология», «Этика технологии и технология этики» и «Сумма технологии» писал о технике как об особой действительности, развивающейся по собственным законам. Одним из первых термин «техноэволюция» («тechnoewolucja») ввел в оборот С. Лем, понимая под ним направленное развитие и усложнение технической реальности.
Ускорение темпов эволюции техники может, в конечном счете, превратить цивилизацию в энерго-информационную машину. Польский фантаст и футуролог критически оценивал влияние техноэволюционных процессов на человека и подчеркивал, что техноэволюция ведет к усилению индивидуальной и социальной зависимости от надежности и функционирования технической аппаратуры» [15]. С. Лем предостерегал от попустительского отношения к технике, так как это сделает техноэволюцию неуправляемым и разрушительным для человека процессом. Между тем, сам же С. Лем полагал, что его опасения оправдались. В созвучии с концептом общества потребления (Ж. Бодрийяр) С. Лем говорил о подмене ценностей удобствами, о том, что «невозможно выбирать культурные ценности по такому принципу, которым руководствуются, выбирая новую модель автомобиля или холодильника» [16, с. 585]. В дискурсе польского писателя техноэволюция связана, таким образом, с подменой ценностей, агрессией и порабощением человека. Безусловно, этими «маркерами» оценка эволюции техники не исчерпывается, однако они являются яркими «пятнами» на картине современной цивилизации.
Советский ученый, доктор технических наук Б.И. Кудрин оперировал понятием техноценоза, введенным в оборот по аналогии с понятиями биоценоза и биогеоценоза [10]. Внедрением концептуальной новации Б.И. Кудрин хотел показать, что техника есть «бытие, существующее само по себе», не зависимое от субъекта [10]. Этот смелый шаг критиковался некоторыми философами: например, В.А. Лекторский был убежден в том, что воплощающая социокультурное содержание техника в корне отлична от биосферы. Мир техники существует благодаря деятельности человека, использованию орудий труда и коммуникации. Философ уверен, что «биологический подход» к изучению техники не дает никаких позитивных результатов [12, с. 283]. С этим, по-видимому, можно согласиться. Однако, верно и то, что размещение технике в промежутке между субъектом и природой, целью и результатом, замыслом и его воплощением уже не адекватно существующему положению вещей.
Под техноценозом Б.И. Кудрин понимает сообщество артефактов, ограниченное во времени и в пространстве. По мнению ученого, любое устройство имеет фенотип и генотип. Фенотипом называется совокупность признаков изделия (видимо, немалое значение при оценке фенотипа имеет корпус). Генотип - это документально зафиксированная конституция, устройство изделия [9, с. 236-237].
«Биологизация» техники в дискурсе Б.И. Кудрина - это не единственный в науке способ познания феномена техники. В этой связи примечательна, например, книга «Размышления об эмпатическом познании» С.В. Бочкаревой. Рассуждая о взаимодействии человека и техники, автор монографии формулирует провокационные вопросы: «Возможно ли "почувствовать" сущность техники, раскрыть ее потаенные "мысли"?» [курсив наш - А.Д., В.П.]; «"Техно" - как мертвая природа и только?» [5, с. 149] и др. Сама постановка таких вопросов может показаться абсурдом: они ставятся в ученой академической среде, а не на собраниях техноязычников.