Пушкин и Ефим Петрович Люценко
В январской книжке "Библиотеки для чтения" 1836 г. появилось следующее сообщение от редакции: "Важное событие! А.С. Пушкин издал новую поэму под заглавием "Вастола, или Желания сердца, Виланда". Мы еще ее не читали и не могли достать, но говорят, что стих ее удивителен. Кто не порадуется новой поэме Пушкина? Истекший год заключился общим восклицанием: "Пушкин воскрес!""
Эти строки были вызваны появлением в конце 1835 г. небольшой книжки, около ста страниц, носившей заглавие: "Вастола, или Желания. Повесть в стихах, соч. Виланда. В трех частях. Изд. А. Пушкиным". Вполне естественно, что имя великого поэта, выставленное на заглавном листе, должно было обратить внимание журналистики на вновь вышедшую книгу. Но критики и рецензенты были поставлены в совершенное недоумение, когда вместо прекрасных стихов Пушкина они нашли вирши, напоминающие, по выражению Белинского, "времена Тредьяковского и Сумарокова"*. Глава русской журналистики, знаменитый в свое время барон Брамбеус, с радостью воспользовался "Вастолой" как предлогом, чтобы унизить в глазах публики Пушкина, получившего в это время высочайшее разрешение на издание "Современника", в котором Сенковский опасался найти соперника "Библиотеке для чтения".
______________________
* Молва. 1836. No 2. С. 58 - 64.
______________________
Во второй книжке своего журнала Сенковский поместил рецензию на "Вастолу", в которой, с присущим ему юродством, не лишенным, однако, желчного остроумия, старался доказать, что переводчик поэмы не кто другой, как сам Пушкин.
"Певец "Кавказского пленника", - писал он, - сделал в новый год непостижимый подарок лучшей своей приятельнице - доброй, честной русской публике. Та, которая любила его, как своего первенца, любила так искренно, так благородно, так бескорыстно; та, для чьего сердца имя его было нераздельно с драгоценнейшею вещию в мире - славою своего отечества; та самая, в возврат за свои нежные чувства, заслуживающие всякого уважения, получила от него, при визитном билете, "Вастолу" с двусмысленным заглавием. Первым ее делом было - посмотреть в календарь, не пришлось ли в нынешнем году в новый год первое апреля, нет, первое апреля будет первого апреля, а теперь - начало января, время излияния дружеских чувствований, время поклонов с почтением и всяких маскарадов. Бедная русская публика не знала, что делать, - гневаться ли за эту мистификацию, или "приказать кланяться и благодарить и в другой раз к себе просить...". Посланец отпущен был без ответа.
Для многих, - продолжает Сенковский, - еще не решен вопрос о "Вастоле". Каждый посвоему толкует слово "издал", которое, как известно, принимается в русском языке также в значении - написал и напечатал. Одни утверждают, что это действительно стихи А.С. Пушкина; другие, - что она не его, а он только их издатель. Трудно поверить, чтобы Пушкин, вельможа русской словесности, сделался книгопродавцем и "издавал" книжки для спекуляций. Мы сами сначала позволили себя уверить, что Александр Сергеевич играет здесь только скромную роль издателя, но один почтенный "читатель" убедил нас в противном... После этого я не смел и сомневаться, чтобы "Вастола" не была действительно произведением А.С. Пушкина... Я читал "Вастолу". Читал и вовсе не сомневаюсь, что это - стихи Пушкина. Пушкин дарит нас всегда такими стихами, которым надобно удивляться, не в том, так в другом отношении.
Некоторые, однако, намекают, будто А.С. Пушкин никогда не писал этих стихов, что "Вастола" переведена каким-то бедным литератором, что Александр Сергеевич только дал на прокат ему свое имя, для того, чтобы лучше покупали книгу, и что он желал сделать этим благотворительный поступок. Этого быть не может! Мы беспредельно уважаем всякое благотворительное намерение, но такой поступок противился бы всем нашим понятиям о благотворительности, и мы с негодованием отвергаем все подобные намеки, как клевету завистников великого поэта. Пушкин не станет обманывать публики двусмысленностями, чтобы делать кому добро. Он знает, что должен публике и себе. Если бы в слове "издал" и не было двусмысленности, если бы оно и принято было здесь в самом тесном его значении, он знает, что человек, пользующийся литературного славою, отвечает перед публикою за примечательное достоинство книги, которую издает под покровительством своего имени, и что, в подобном
случае, выставленное имя напечатлевается всею святостью торжественно данного в том слова. Он охотно вынет из своего кармана тысячу рублей для бедного, но обманывать не станет ни вас, ни меня. Дать свое имя книге, как вы говорите, "плохой" из благотворительности?.. Невозможно, невозможно! Не говорите мне даже этого! Не поверю! Благотворительность предполагает пожертвование труда или денег, чего бы ни было, - иначе она не благотворительность. Согласитесь, что позволить напечатать свое имя не стоит никаких хлопот. Александр Сергеевич, если бы пожелал быть благотворителем, написал бы сам две-три страницы стихов, и они принесли бы более выгоды бедному, которому бы он подарил их, чем вся эта "Вастола". Люди доброго сердца оказывают благотворительность приношением нищете какого-нибудь действительного труда, а не бросая в лицо бедному одно свое имя для продажи, что равнялось бы презрению к бедному и презрению к публике, к вам, ко мне, ко всякому. Нет, нет! клянусь вам, это подлинные стихи Пушкина. И если бы даже были не его, ему теперь не оставалось бы ничего более, как признать их своими и внести в собрание своих сочинений. Между возможностью упрека в том, что вы употребили уловку (рука дрожит, чертя эти слова), и чистосердечным принятием на свой счет стихов, которым дали свое имя для успешнейшей их продажи, выбор не может быть сомнителен для благородного человека. Но этот выбор не предстанет никогда Пушкину. "Вастола", мы уверены, действительно его творение. Это его стихи. Удивительные стихи!"
Этот отзыв Сенковского до крайности раздражил Пушкина и, как увидим ниже, едва не кончился для него трагически.
Белинский, в вышеупомянутой рецензии своей, напечатанной в "Молве" при "Телескопе", тоже выражал недоумение по поводу появления "Вастолы" в связи с именем Пушкина; но недоумение его было искреннее, чуждое той злой иронии, которую мы видим в статье Сенковского. "При настоящем двусмысленном состоянии нашей литературы, - писал Белинский, - появление почти каждого нового произведения сопровождается какою-нибудь странною и совсем не литературного историею; то же случилось и с "Вастолою". Пушкин - издатель или автор этой поэмы? вот вопрос. Мы не хотим решать его; нам нет дела до частных, домашних обстоятельств, соединенных с появлением того или другого сочинения; мы видим книгу и судим о ней. Да! так бы должно быть, но случай-то вовсе из рук вон! Мы скорее поверим, что какой-нибудь витязь толкучего рынка написал роман, который выше "Ивангое" или "Пуритан", драму, которая выше "Гамлета" и "Отелло", чем тому, чтоб Пушкин был переводчиком "Вастолы". Пушкин может быть ниже себя, но никогда не ниже Сумарокова. Равным образом, мы никогда не поверим и тому, чтобы Пушкин выставил свое имя на негодном рыночном произведении, желая оказать помощь какому-нибудь бедному рифмачу; такого рода благотворительность слишком оригинальна; она похожа на сердоболие начальника, который не хочет выгнать из службы пьяного, ленивого и глупого подьячего, не желая лишить его куска хлеба. Конечно, может быть это сравнение покажется неверным, потому что оба эти поступка, по-видимому, имеют мало сходства; но я думаю, что они очень сходны между собою, и именно тем, что равно беззаконны при всей своей законности, неблагонамеренны при всей своей благонамеренности, и тем, что, как тот, так и другой, лишены здравого смысла. Итак, очень ясно, что последний слух лжив, по крайней мере мы так думаем вследствие нашего глубокого уважения к первому русскому поэту".
Далее Белинский приводит две причины, по которым считает невозможным, чтобы Пушкин был переводчиком "Вастолы". Во-первых, потому, что ее автор - Виланд - "немец, подражавший или, лучше сказать, силившийся подражать французским писателям XVIII века, немец, усвоивший себе, быть может, пустоту и ничтожность своих образцов, но оставшийся при своей родной немецкой тяжеловатости и скучноватости". Да и сама "Вастола", по его мнению, "просто пошлая и глупая сказка, принадлежащая к разряду этих нравоучительных повестей (contes moraux), в которых выражалась, легкими разговорными стихами, какая-нибудь пошлая, ходячая и для всех старая истина практической жизни...". "Теперь спрашивается, кто может предположить, чтобы Пушкин выбрал себе для перевода сказку Виланда, и такую сказку?.. Вторая причина, - продолжает Белинский, - заставляющая нас не верить, как нелепости, чтоб Пушкин был переводчиком "Вастолы", заключается в достоинстве перевода, в этих стихах, которые Русь читала с восхищением при Сумарокове, которые стали забывать с появления Богдановича, и о которых совсем забыла с появления Пушкина..."
Беспристрастный отзыв Белинского, конечно, был верен и вскоре подтвердился объяснением самого Пушкина, который, в первой же книжке "Современника", вышедшей в апреле 1836 г.,
сделал следующее заявление, с целью прекратить всякие толки и пересуды, главным образом ввиду недоброжелательного к нему редактора "Библиотеки для чтения".
"В одном из наших журналов дано было почувствовать, что издатель "Вастолы" хотел присвоить себе чужое произведение, выставя свое имя на книге, им изданной. Обвинение несправедливое: печатать чужие произведения с согласия или по просьбе автора до сих пор никому не воспрещалось. Это называется издавать; слово ясно; по крайней мере до сих пор другого не придумано. В том же журнале сказано было, что "Вастола" переведена каким-то бедным литератором, что А.С.П. только дал ему на прокат свое имя, и что лучше бы сделал, дав ему из своего кармана тысячу рублей. Переводчик Виландовой поэмы, гражданин и литератор заслуженный, почтенный отец семейства, не мог ожидать нападения столь жестокого. Он человек небогатый, но честный и благородный. Он мог поручить другому приятный труд издать свою поэму, но конечно бы не принял милостыни от кого бы то ни было.
После такого объяснения не можем решиться здесь наименовать настоящего переводчика. Жалеем, что искреннее желание ему услужить могло подать повод к намекам столь оскорбительным" (XII, 26).
Выходка Сенковского, сильно раздражившая Пушкина, едва не повлекла за собою еще больших неприятностей, а могла кончиться и трагически. С.С. Хлюстин, приятель Александра Сергеевича, завел однажды при нем разговор о "Вастоле" и начал приводить замечания Сенковского, нисколько не разделяя его мнения и не желая оскорбить Пушкина. Одно уже имя Сенковского привело Пушкина в бешенство, и он ответил Хлюстину дерзостью, за что и был вызван на дуэль, которая, однако, не состоялась*.
______________________
* Переписку их по этому поводу см.: XVI, 79 - 82.
______________________
Благодаря заявлению Пушкина повод к разного рода толкам и сплетням был устранен, но имя переводчика еще долгое время оставалось неизвестным. Так, Я.К. Грот в письме к П.А. Плетневу из Гельсингфорса от 6 октября 1845 г., спрашивал своего корреспондента об имени переводчика "Вастолы", на что Плетнев отвечал ему так: ""Вастолу" Виланда перевел какой-то бывший некогда учитель Пушкина (не могу вспомнить теперь его фамилию); он состоял в первые годы членом "Общества соревнователей Просвещения и Благотворения", после служил в военном министерстве чиновником и по общей слабости чиновников из класса ученых, попивал. Ему-то Пушкин и позволил назвать себя издателем его перевода"*.
______________________
* Переписка Я.К. Грота с П.А. Плетневым. СПб., 1896. Т. 2. С. 580, 583.
______________________
Но частная переписка двух лиц, конечно, не могла быть известна публике, почему и позже, в 1846 г., известный библиограф Иван Павлович Быстрое, поместивший в "Отечественных записках"* "Заметки для будущего издателя Пушкина", опять высказал предположение, что перевод "Вастолы" мог принадлежать Пушкину. П.В. Анненков**, не считая Пушкина переводчиком этой поэмы, полагал, что некоторые места ее были исправлены им, с чем, однако,
трудно согласиться: "ex ungue leonem"...
______________________
* Т. 55. No 4. С. 114. Литературные и журнальные заметки.
** Анненков П.В. Материалы для биографии Пушкина. СПб., 1855. С. 415 - 416.
______________________
В 1888 г. "Земляк из-под Глухова" напечатал в "Киевской старине"* заметку, в которой положительно утверждал, что переводчиком "Вастолы" был Ефим Петрович Люценко, основывая это сведение на каком-то печатном некрологе, которого, однако, нам не удалось найти ни в одной из газет или журналов того времени.
______________________
* Т. 20. Документы, известия и заметки. С. 39 - 40.
______________________
Это же сведение целиком можно найти и в рукописных материалах митрополита Евгения Болховитинова, хранящихся в Императорской публичной библиотеке. Здесь находится заметка о жизни и сочинениях Е.П. Люценко, по-видимому автобиографическая, писанная около 1810 г., в которой, среди сочинений ненапечатанных, указан, между прочим, перевод: "Перфонтий и
Вастола, шуточная повесть вольными стихами с немецкого, из стихотворений Виланда, 1807 года". Погодин, издавший в 1845 г. "Словарь русских светских писателей" дословно по рукописи митрополита Евгения, оконченной еще в 1812 г.*, не вносил в нее никаких позднейших дополнений, почему в список трудов Люценко не вошла и "Вастола", изданная лишь в 1835 г.
______________________
* Сборник 2-го отделения императорской Академии наук. СПб., 1867. Т. 5. Вып. 1. С. 269.
______________________
"Вастола", содержание которой заимствовано из "Пентамерона", или "Cunto delli Cunti di Gian Alesio Abbatutis", - сборника неаполитанских народных и детских сказок, но не прямо, а через посредство сокращенного перевода с итальянского, напечатанного в "Bibliotheque Universelle des Romans" 1777 г. (июнь и сентябрь)*, - относится к тому периоду литературной деятельности Виланда, когда он, испробовав свои силы в драме и сатире, обратился к сказочному эпосу, взяв за образец французские fabliaux XI - XV вв., обработку которых он завершил "Обероном"**, представлявшим собою переходную ступень к новому немецкому романтизму.
______________________
* См.: К.М. Wieland's sammtliche Werke. Wien, 1811. Bd 18. S. 81.
** На русский язык переведен Михаилом Чулковым (М., 1787). Что касается других русских переводов из Виланда, во множестве изданных у вас в конце прошлого и начале нынешнего столетия, то все они, по выражению Карамзина, "не могут нравиться тем, которые знают оригинал" (Картин Н.М. Письма русского путешественника. СПб., 1884. Т. 1. С. 140).
______________________
Содержание "Вастолы", или, как она называется у Виланда, "Реrvonte, oder die Wiinsche", состоит в следующем.
В Италии, в Салерно, "в глубокой древности, во дни златаго века", жил король, у которого была красавица дочь, по имени Вастола. Много женихов съезжалось в Салерно со всех концов мира просить руки царевны, но тщетно: она отказывала всем. Около того же города жила одна бедная старуха-мещанка; у нее был сын Перфонтий, парень уродливой наружности, дурак и лентяй. Однажды старуха послала сына в лес за хворостом. Перфонтий, наломав связку, уже собирался идти домой, как увидел трех красивых девушек, спящих на лужайке под палящими лучами солнца. Перфонтий, чтобы защитить их от жара, осторожно начал делать над ними шатер из веток, но своим грубым смехом разбудил незнакомок, которые стали благодарить его за заботливость о них и заявили, что они волшебницы. Обещав Перфонтию в награду за его услугу исполнять все его желания, красавицы исчезли. Перфонтий, собрался уходить и, без намерения проверить слова волшебниц, выразил желание, чтобы приготовленная вязанка сама доставила бы его в хижину матери.
Едва сие словцо склеилось, загремело В Перфонтьевых устах, - Зашевелилась вдруг, как тело, Охабка дров в его руках; Меж лядвий нашему герою Скользит, вертится и стрелою
Под восхищенным седоком Летит чрез реки, лес и горы, Шумит лишь воздух.
Вастола, окруженная блестящею свитою придворных, сидела во дворце у окна в то самое время, как Перфонтий пролетал мимо, и, пораженная его некрасивой наружностью, не могла удержаться, чтобы не назвать его вслух уродом.
"Так я урод, так я повеса, - прокричал ей Перфонтий: Сударыня, ты слишком зла.
Ах, как бы я желал, лебедка белокрыла, Чтоб пару ты повес подобных мне родила!"
Его желание сбывается, и у Вастолы рождаются две девочки. Король в страшном горе. Проходит семь лет, девочки растут. Между тем один из придворных мудрецов говорит королю, желавшему знать имя виновника его несчастия, что дети по инстинкту могут узнать отца среди тысячи людей. С этой целью для всех подданных устраиваются балы, на одном из которых девочки действительно узнают отца в Перфонтий. Король в страшном гневе сажает его с Вастолою и детьми в бочку и бросает в море. Здесь Вастола припоминает, что она когда-то видела Перфонтия, и узнает от него о даре волшебниц. По желанию Перфонтия они получают роскошный корабль, пристают к берегу и помещаются в прекрасном дворце. Перфонтий, по желанию Вастолы, становится красавцем, умником и исполняет все прихоти безрассудной жены. Последняя думает только о своих удовольствиях, обзаводится другом сердца - Клавдием и уезжает в Рим и Венецию на празднества. Выведенный из терпения причудами своей ветреной и чувственной Вастолы, Перфонтий обращается к волшебницам с последней просьбою - возвратить его в то состояние, в каком он был прежде, год тому назад. Волшебницы исполняют его желание, оставив за ним дарованный ему ум. А Вастола, в свою очередь, переносится в Салерно,
Опять отцом своим любима, Краса Салернского двора, Где съездам прежняя пора; Опять девица, и невинной Слывет такою ж, как была.
.......................................
Близнята снова улетают В воздушную страну, в волшебный мир назад,
Короче - все пошло опять на старый лад.
Полученный Вастолою урок не проходит, однако, для нее бесследно, заставляя ее чувствовать угрызения совести за свою ветреность и повторять с горестью:
"О, бедная Вастола, И ты в Аркадии была!"
Таково содержание поэмы, не отличающееся замысловатостью фабулы. Относительно перевода должно сказать, что Люценко вообще держался близко к подлиннику, и лишь в двух местах находим отступления от него, принадлежащие перу самого переводчика. Так, рассказывая о полете Перфонтия на охапке хвороста, он говорит:
Так на Крестовском я недавно Бумажный видел метеор:
Сей шар от денег вдруг поднялся вверх исправно
И на Елагином далеком острову К всеобщей радости спустился на траву, -
причем издатель-Пушкин делает примечание: "Это прибавление переводчика от своего лица". Или, описывая наружность Перфонтия, Люценко добавляет от себя, что его герой
Копается в своей претолстой голове, Какую только лишь в Москве Или других больших столицах При древних князех и царицах
Срывала на пирах с поджаренных быков Железная рука российских дюжаков.
| Язык межкультурного общения в политическом дискурсе |