Московские автографы князя Михаила Глинского в Риге
С.В. Полехов
ШАГИ ИОН РАНХиГС, Москва, Россия
В статье публикуются два письма князя Михаила Львовича Глинского (f 1536) властям города Риги и сопроводительные послания великого князя московского Василия III 1528-1529 г. В своих письмах Михаил Глинский просил поспособствовать великокняжескому дьяку Истоме Малому в покупке лекарственных трав, доставленных в рижскую аптеку из Индонезии, куда лишь незадолго до этого проникли европейцы. Ранее эти письма публиковались не полностью и с ошибками и до сих пор не привлекали внимания исследователей. Показано, что оба письма, собственноручно подписанные Глинским на латыни, которой он научился в молодости в Западной Европе, являются важным источником для изучения его самосознания и биографии, а также международных контактов России в первой трети XVI в. глинский публикуемое письмо международный
Ключевые слова: Михаил Глинский, Василий III, Истома Малой, латинская палеография раннего Нового времени, эпистолография раннего Нового времени
Sergey V. Polekhov
Institute of Russian History of the Russian Academy of Sciences, School of the Advanced Studies in the Humanities, Presidential Academy of National Economy and Public Administration, Moscow, Russia
MOSCOW AUTOGRAPHS OF PRINCE MICHAL GLINSKI IN RIGA
Two letters of Prince Michal Lwowicz Glinski (f 1536) to the city authorities of Riga and covering letters of Grand Duke Vasili III of Moscow written in 1528-1529 are published in the article. In his letters Michal Glinski asked to assist the Grand Duke's dyak Istoma Maloi in buying the medicinal herbs delivered to the Rigan pharmacy from Indonesia, the territory penetrated by the Europeans shortly before. These letters were hitherto published incompletely and with mistakes and did not attract the researchers' attention. It is shown that both letters signed personally by Glinski in Latin, which he had learned in his youth in Western Europe, provide an important source for the research of his consciousness and biography, as well as Russia's international contacts in the 1st third of the 16th century.
Keywords: Michal Glinski, Vasili III, Istoma Maloi, early modern Latin paleography, early modern epistolography
Биография князя Михаила Львовича Глинского (f 1536) неоднократно привлекала внимание ученых2. Тем не менее некоторые ее аспекты пока оказались за рамками их внимания. Задача настоящей публикации состоит в том, чтобы привлечь внимание исследователей к небольшому, но ценному комплексу источников, связанному с именем М. Л. Глинского и сохранившемуся в составе исторического архива Рижского магистрата, ныне находящегося в Латвийском государственном историческом архиве. Значение этого небольшого комплекса, в который входят два письма Михаила Глинского и два сопроводительных послания Василия III 15281529 г., чрезвычайно велико: он не только проливает свет на ряд аспектов биографии князя в московский период его деятельности, но и содержит собственноручные подписи князя - свидетельства навыков и привычек, приобретенных им в годы молодости.
Послания Михаила Глинского были упомянуты уже в отчете выдающегося рижского археографа Германа Гильдебранда (1843-1890) о ходе работ по подготовке очередных томов «Ливонских, эстляндских и курляндских грамот» за 1875/1876 г. Поводом для этого послужило обнаружение в Стокгольме черновика послания дерптского епископа Иоганна V Михаилу Глинскому от 10 марта 1534 г. Гильдебранд кратко охарактеризовал содержание посланий и отметил, что они подписаны собственноручно Михаилом Глинским по-латыни, но не привел сведений ни об их датировке, ни даже о точном количестве3. На это упоминание обратил внимание эстонский историк Юри Кивимяэ, опубликовавший в 1996 г. черновик письма из стокгольмского архива, однако упомянутые Гильдебрандом письма в рижском архиве ему отыскать не удалось [Kivimae, S. 243]. Еще раз одно из посланий Михаила Глинского было упомянуто в каталоге выставки к X археологическому съезду в Риге (1896 г.), но и оно не привлекло внимания исследователей.
Вскоре после выхода в свет статьи Ю. Кивимяэ письма Михаила Глинского и сопроводительные послания Василия III были опубликованы в двух изданиях (2003 и 2014 г.), однако обе публикации не обошлись без существенных недостатков. Первая из них, подготовленная А. Л. Хорошкевич [Хорошкевич, 2003б], оказалась лишена окончания - вероятно, по недосмотру псковских издателей: хотя из введения можно заключить, что издаются 15 грамот, среди которых должен был быть помещен весь комплекс из четырех посланий в Ригу 1528-1529 г. (по два послания Михаила Глинского и Василия III, в публикации № 6-9) [Хорошкевич, 2003б, с. 28-29], в действительности текст обрывается уже на середине грамоты № 7 (в настоящей публикации № 2): после интитуляции послания Василия III помещены археографические примечания [Хорошкевич, 2003б, с. 37], а на следующей странице начинается новая статья. Вторая публикация содержится в приложении к филологическому исследованию М. Лазар, вышедшему в Германии [Lazar, S. 275-278]. Хотя «филологическая» публикация, казалось бы, должна быть точнее «исторической», передача текстов у М. Лазар изобилует грубыми ошибками. Так, дату первого послания Василия III (ниже № 2) - декабрь 7037 г. от Сотворения мира - М. Лазар перевела на современное летосчисление как декабрь 1529 г. вместо 1528 г., не учтя, что год на Руси начинался 1 сентября, что исказило логику переписки. Второе послание Василия III она правильно датировала 18 декабря 1529 г., однако указанный в нем 7038 г. по той же причине снабдила примечанием «7038 (1530). Fehler?», хотя ошибки в годовой дате здесь нет. Целый ряд мест М. Лазар передала неверно. Так, в первом послании М. Глинского вместо «для н(а)шег(о) здрав(ь)я. И мы, иміючи на|дію» напечатано «длга ншего царва га имъ иміючи на|дію»4; вместо «о таковых» - «о таковіх»; вместо «в сем вашей грамоте» - «все вашеї грамоте»; вместо «новопривозных» - «:новопридомніх»; вместо «:посыл(ь)щик#» - «:посілщик#»; вместо «и мы також против вас радм» - «имъ тако ж против вам дра» (сопроводив последнее слово примечанием «Sic!»). Во втором послании М. Глинского вместо «к вашем достоино|стое» напечатано «вашем достоино|стве»; вместо «поспі|шность вчинити» - «поспі|шное тъ #чинитї»; вместо «к том# моем# посьи(ь)щі|к#» - «истом# моем# посылщ'1'|к#»; вместо «свіжи» - «свлжи»; вместо «и ни х котором# к #гожен(ь)ю мні не#добны» - «иных котором# н#гоже немиі не#добны»; вместо «за хлеб по|метали» - «заозле по|мечали»; вместо «из вас которов(о) слово» - «к вам которое слово»; неверно передано имя рижского аптекаря - «миколаї д#бов» вместо «Миколам Д#бос». Ошибки были допущены даже при передаче текстов посланий Василия III, написанных менее живым и более формализованным языком. В первом его послании вместо «дати ем#» напечатано «дат нем#», а вместо «по имлном» - «поимлном». Во втором его послании вместо «Бил нам челом сл#га нашъ княз(ь) Михаило Лвовим Глинскои» напечатано «бил нам челом сл#га ншъ к нам михаило лвовим глинскои»; аналогично ниже вместо «И княз(ь) Михаило послал в Руг#» - «и к нам михаило послал в риг#». Очевидно, что такая публикация непригодна для использования ни в филологических, ни в исторических исследованиях. Важно отметить, что авторы обеих публикаций сосредоточились на русских текстах посланий, включая их адреса; у А. Л. Хорошкевич воспроизведены также пометки рижских архивистов первой половины XVII в. и уже упоминавшегося Г. Гильдебранда. В результате в публикации А. Л. Хорошкевич собственноручная подпись Михаила Глинского приведена не в конце основного текста, а в археографической легенде, к тому же расшифрована с ошибками; у М. Лазар же этот примечательный элемент письма и вовсе опущен, словно нечто незначительное.
Обе публикации остались практически неизвестны широкому кругу историков: если не считать кратких вводных замечаний А. Л. Хорошкевич о содержании и формуляре опубликованных ею писем [Хорошкевич, 2003б, с. 28, 31], упоминание о них автору этих строк удалось обнаружить лишь в ее же статье по истории Пскова [Хорошкевич, 2003а, с. 36]5. Всем биографам Михаила Глинского они остались неизвестными. Однако они могут представлять более широкий интерес - не только для жизнеописателей этого князя, но и для исследователей различных аспектов контактов Русского государства с его западными соседями, а также палеографии, дипломатики и эпистолографии раннего Нового времени (ср. из последних работ: [Capaite, 2019; Ryckov]).
Всё это делает необходимой новую, специальную публикацию комплекса посланий из Москвы 1528-1529 г., сохранившегося в Рижском городском архиве.
Содержание публикуемых писем сводится к следующему. В конце 1528 г. князь Михаил Глинский, освобожденный Василием III из заточения в феврале 1527 г. (где он томился с 1514 г.)6, отправил в Ригу великокняжеского толмача Истому Малого для покупки в рижской аптеке «зелий», необходимых для поправления здоровья князя. Истоме удалось купить лишь часть «зелий», перечисленных в специально составленном списке (он не дошел до наших дней), но и те оказались дороги и непригодны для лечения, а искушенный дипломат и знаток иностранных языков оказался несведущ в лекарственных средствах. Спустя примерно год рижский аптекарь, названный в письме Глинского Миколаем Дубосом, известил его о получении необходимых «зелий» «из Андрафа». Поэтому Глинскому пришлось вновь посылать за ними в Ригу того же Истому Малого, но уже с предписанием купить зелья новые, свежие и недорого - по той же цене, по которой они продаются тамошним жителям. Увенчалась ли эта миссия успехом, неизвестно.
Необходимость отправки гонца в Ригу за лекарствами была вызвана, возможно, ухудшением здоровья Михаила Глинского после многолетнего заточения. Для осуществления же задуманного Михаил Глинский смог привлечь не только ресурсы московского великокняжеского двора, ноисобственныезнания,навыкиисвязи,полученныемногимигодамиранее. Известно,чтовместе с Глинским в Москву в 1508 г. попали лекарь Феофил с братом [Зимин, с. 223]. О познаниях самого Глинского в медицине свидетельствует повесть о смерти Василия III: почувствовав заметное ухудшение здоровья, он обратился прежде всего к Глинскому и лишь затем призвал придворных докторов, которые также советовались с князем Михаилом Львовичем7. Незадолго до этого, 24 августа 1533 г., Михаил Глинский писал дерптскому епископу Иоганну V с просьбой прислать ему реликвии от гробницы св. Эдуарда из Англии, которые должны были помочь исцелиться от падучей болезни (Sanct Valentyns seuche) [Kivimae; о дате послания см. с. 241]. Возможно, эти познания сохранились у Глинского со времен его молодости, проведенной в Западной Европе. В литературе иногда утверждается, что Глинский окончил медицинский факультет Болонского университета (см., например: [Кром, 2007]). Однако в документации Болонского университета за 1494-1499 г., когда он мог находиться в Западной Европе [Канановіч, с. 126-146], его имя не встречается8. Нет его имени и в записях об имматрикуляции Лейпцигского университета9, который назван местом его учебы в книге Майке Зах [Sach, S. 119]. В конечном счете данные о его учебе восходят к позднейшим источникам. В ноябре 1517 г. на переговорах с Сигизмундом Герберштейном, послом императора Максимилиана, московские бояре заявляли о Глинском, что «отецъ и мать у него были греческого закону, а онъ данъ быль на училище въ Италейскіе страны, и онъ молодостью отсталь оть греческого закону, а присталь кь римскому закону»10. В родословии же Глинских 1532-1534 г. говорится: «И как послал король Александр Литовара послом в Немцы, и Литовар тово князя Михаила Глинсково взял с собою в Немъцы и дал ево учити в Немьцах тамошнему языку немецкому и грамотам. И там в Немцах князь Михаило Глинской веры своей русскои отступился и научився в Немцах князь Михаило Глинской языком немецким и грамотам, и приехал в Литву служити» [Бычкова, с. 290]. Вернувшись в Литву, Глинский сделал блестящую карьеру при дворе великого князя Александра Ягеллона. При этом энергичному князю пригодилось все то, что было накоплено за годы его пребывания в Западной Европе, - не только знание языков и «римская вера», но и связи, которыми он успел обзавестись при дворах Максимилиана I и саксонских Веттинов, один из которых, Фридрих, в 1498 г. стал великим магистром Тевтонского ордена. Связи Глинского с Орденом не ограничивались его великим магистром, они сохранились и после того, как Фридрих отошел от дел и в 1510 г. скончался, а во главе Ордена его сменил Альбрехт Бранденбургский: и он, и император Максимилиан во втором десятилетии XVI в. ходатайствовали перед Василием III об освобождении опального князя [Sach, S. 118-131, 258 (Anm. 116), 315 и по указ.]11. Судя по всему, именно в это время - во всяком случае до опалы, начавшейся в 1514 г., - Михаил Глинский установил связи с рижской аптекой и вообще с Ливонией12. Сама эта аптека была основана, по-видимому, в 1357 г. В качестве рижского аптекаря в 1511-1537 г. упоминается Андреас Хёгстер (Andreas Hoegster), сын дерптского бургомистра, тогда как упоминаний о Миколае Дубосе в рижских источниках выявить не удалось [Seuberlich, особенно с. 39-44, 76]. Большой интерес представляет упоминание «Андрафа», откуда в 1529 г. в Ригу были доставлены новые зелья: очевидно, речь идет о порте под названием Андрафура или Индрапура («город Индры») на западном побережье Суматры, хорошо известном авторам арабских мореходных трактатов конца XV - начала XVI в., близ которого находится одноименный вулкан, называемый также Керинчи13. Этот факт примечателен, поскольку проникновение европейцев в Индонезию началось совсем незадолго до отправки посланий Михаила Глинского [Ricklefs, p. 20-22]. Определенная зависимость российской медицины от привозных лекарств сохранялась и после учреждения Аптекарского приказа, в XVII в. [Griffin].
Еще одна интересная особенность посланий Михаила Глинского, на которую обратил внимание уже Герман Гильдебранд, - соотношение их текстов и способов его заверения. И язык, и письмо обоих посланий вполне характерны для московской деловой письменности того времени. При этом оба они были снабжены собственноручной подписью отправителя (субскрипцией) на латыни (см. ил. 1, 2) и скреплены его красновосковой печатью; последняя, впрочем, в обоих случаях утрачена.
Такое соотношение отличает московские письма Глинского 1528-1529 г. от его писем, написанных в первом десятилетии XVI в. - как в Великом княжестве Литовском, так и в Москве. Одно из них написано на немецком, четыре - на латыни, причем тексты двух латиноязычных писем почти полностью совпадают. Каждое из этих посланий снабжено подписью князя, но эти подписи выполнены не им собственноручно, а писцами посланий: они написаны тем же почерком, что и тексты посланий, и в них отсутствуют слова «manu propria» или «subscripsit». В подписях на посланиях великому магистру Тевтонского ордена на латыни от 4 мая 1505 г.14, властям Данцига на латыни от 4 ноября 1505 г.15 и на немецком от 11 декабря 1505 г.16 перечислены должности Глинского, тогда как после бегства в Москву он никаких должностей не занимал, и оба послания 1509 г. - императору Максимилиану I ивластям Данцига - подписаны просто «Humilis familiaris Michael dux Glinensis»17. Все эти послания были скреплены красновосковой печатью князя, которая сохранилась доныне лишь на одном из них - от 4 ноября 1505 г.18 Скорее всего, такой печатью Глинский запечатал и письмо в Данциг 1509 г.
К тому времени, когда Михаил Глинский покинул Великое княжество Литовское, собственноручная подпись использовалась для удостоверения правовых документов (актов) - как великокняжеских, так и частных - очень редко, намного реже, чем печать ([Груша, 2015, с. 247-250, 259; Klovas, p. 126-128]; ср.: [Capaite, 2019]). Так же обстояло дело в переписке19. Подобным образом ситуация складывалась и в России: согласно наблюдениям Л. В. Мошковой, рукоприкладства «послухов» на актах приходят на смену печатям в первой четверти XVI в. [Мошкова, с. 13-14]. При этом и во второй половине XVI в. далеко не каждый мог снабдить грамоту рукоприкладством: так, в поручной записи 1565 г., снабженной рукоприкладствами поручителей, специально отмечено: «А которые князи и дети бояръские в сей записи написаны, а у записи рук их нет, и те князи и дети бояръские, став перед диаком перед Иваном перед Дубенъским, да сказали, что оне Ивана Петрова ручали, а у записи рук их нет, потому что оне грамоте не умеют»20. Между тем в Западной Европе, где провел молодость Глинский, подпись утвердилась в качестве средства заверения документа (а стало быть, и послания) значительно раньше21. Характерно, что в кириллической деловой письменности Великого княжества Литовского собственноручная подпись как средство заверения документов утверждалась в это время под влиянием латинской традиции: об этом свидетельствует использование сокращения «subscripsit» в кириллических подписях писарей Ивана Сопеги и Богуша Боговитиновича22.
Не исключено, что одновременное использование подписи и печати было вызвано стремлением Глинского снабдить свои письма как можно большим числом признаков достоверности. После долгих лет заточения ему необходимо было показать получателям письма, что посланник, великокняжеский толмач Истома Малой, действительно выполняет поручение Глинского. Печати для этого было недостаточно, поскольку ее можно было бы отобрать или подделать. Оставалось средство заверения послания, неотчуждаемое от личности его автора и сопряженное с владением определенным навыком, который и так встречался нечасто, а в Москве и вовсе был уникальным (с учетом того, сколь немногие ее жители владели письменной латынью), навыком, который он приобрел еще в молодости и сохранил все эти годы, - собственноручная подпись23.
Навыки латинского письма Михаила Глинского, несомненно, восходят к его молодым годам, проведенным в Западной Европе в конце XV в. - как и знания о католических святынях, и склонность к чтению немецкой литературы, о присылке которых Глинский просил дерптского епископа в 1533 г. [Kivimae]. Этот вывод, подсказанный его биографией, подтверждается палеографическими чертами его автографов. Обе подписи Глинского выполнены почерком, в основе которого лежит готический курсив, испытавший очень незначительное влияние гуманистического курсива (cancellaresca italica), история которого отсчитывается от конца первой четверти XV в.24 Для готического курсива в подписях Глинского характерен наклон влево [Малов, с. 34-35], дукт, способ соединения букв и потеря ими индивидуальности (буквы mi написаны похоже на im или nu); для гуманистического курсива - сохранение этой индивидуальности и соединение букв hel.
В Ригу не случайно был отправлен великокняжеский толмач Истома Малой: он владел немецким и латынью (а может быть, и польским) и неоднократно выполнял дипломатические миссии, требующие их знания25. Еще в 90-е годы XV в. Истома участвовал в посольстве от Ивана III в Данию, которое добралось туда морским путем, обогнув Кольский полуостров. Там Истома, по его собственным словам, выучил латынь26. В 1506 г. Василий III отправлял Истому в Данию для подтверждения союзного договора. В 1515 и 1519 г. он ездил к великому магистру Тевтонского ордена Альбрехту Бранденбургскому, в 1515-1519 г. - к императору Максимилиану I (несколько раз), в 1517 г. писал латинский экземпляр договора Василия III с Альбрехтом Бранденбургским [Sach, S. 288, Anm. 273]27. В 1504, 1517 и 1518 г. Истома участвовал в приеме имперских послов в Москве. Таким образом, в публикуемых посланиях содержатся одни из наиболее поздних упоминаний о деятельности Истомы Малого. Вместе с тем в них имеется яркий индивидуальный штрих, несомненно, привнесенный Михаилом Глинским, который обыграл имя Истома: в благодарность за присылку лекарств князь обещал «принять истому».