"Не зная, куда мы идем, и забыв, откуда мы вышли": русские в рассказе Гайто Газданова "Панихида"
Д. Б. Терешкина
Российскаяакадемиянародногохозяйства и государственной
службыприПрезиденте РФ (ВеликийНовгород, РоссийскаяФедерация)
Аннотация
Г. Газданов -- один из ярких представителей литературы русского зарубежья, в которой особенно явно звучали темы духовного единения соотечественников. В статье дается анализ рассказа Г. Газданова «Панихида» (1960) в аспекте «христианского реализма», предложенного как эстетический принцип В. Н. Захаровым. Актуальность этого исследования заключается в раскрытии ведущей идеи рассказа, в котором главной темой становится богослужебное слово как основа родовой памяти. Предложен тезис об особой роли языка молитвенного текста как озвучивающего ключевые моменты жизни человека и осмысляющего их в русле общенародной традиции. Именно в ней человек чувствует себя причастным жизни других людей, связанных с ним прежде всего родной речью. Через церковнославянское слово к герою приходит понимание сути единства русскоязычных людей, оказавшихся за пределами родины. Результаты исследования базируются на рассмотрении феномена русских и роли русского языка в иноязычной среде. Прочно сохраняясь в памяти и актуализируясь в необходимые моменты, богослужебное слово становится сигналом общности русских и выражением сути их надмирного (вневременного, внесоциального) существования.
Ключевые слова: Газданов, «Панихида», христианский реализм, богослужебное слово, русское зарубежье, языковая общность
“In Ignorance of Where We Head for and in Disregard of Where We Come from”: the Russians in the Story “The Requiem” by GaitoGazdanov
Daria B. Tereshkina
The Russian Presidential Academy of National Economy and
Public Administration (Novgorod the Great, Russian Federation)
Abstract. ThearticleofferstheanalysisofGazdanov'sstory “TheRequiem” (1960) inthecontextof “Christianrealism” putforwardby V. N. Zakharovasanaestheticprinciple. ThethemesofthespiritualsolidarityofcompatriotswereexpressedespeciallyintheliteratureoftheRussianexpatriatecommunity. Theimportanceofthearticleresidesindisclosingof a leadingideaofthestorywhichmaintopicistheliturgicalwordasthebasisoftheancestralmemory. Thethesisabout a particularroleoftheprayertextlanguageasthatoneexpressingthekeymomentsof a human'slifeandcomprehendingtheminthetermsof a nationwidetraditionisbroughtforward. Itisinthenationwidetraditionwhere a personfeelsinvolvedinotherpeople'sliferelatedtohimfirstviahisnativespeech. BymeansoftheChurchSlaviclanguagetheprotagonistcomestotheunderstandingofthecoreoftheunanimityoftheRussianspeakingpeoplewhoendedupoutsidetheirmotherland. TheresultsoftheresearcharebasedonthestudyofthephenomenonoftheRussiansandtheroleoftheRussianlanguageinalienconditions. Keptinthememoryandbecomingactualasnecessarytheliturgicalwordbecomes a signoftheunityamongtheRussiansandexpressionoftheessenceoftheirtranscendent (non-temporal, extra-social) existence.
Keywords: Gazdanov, “TheRequiem”, Christianrealism, liturgicalword, Russianexpatriatecommunity, languagecommunity
Христианский характер русской литературы «полнее всего <.. .> раскрылся в литературе русского зарубежья, которая жила памятью былой христианской России, лелеяла исторический образ Святой Руси», -- писал в 1994 г. В. Н. Захаров [Захаров, 1994: 8]. Русская «литература изгнания» -- та часть отечественной словесности, которая, будучи оторванной от своей родной земли, наиболее остро ощущала потребность в определении того, что именно может называться основообразующим началом русского как целостного феномена. газданов панихида христианский реализм
Проблеме единства русских за пределами России и основам их духовного родства посвящен рассказ ГайтоГазданова «Панихида». Он был впервые опубликован в Нью-Йорке -- в № 59 «Нового журнала» за 1960 г. На родине писателя рассказ был издан 18 ноября 1988 г. в газете «Литературная Россия». Вошедший в рубрику «Из неопубликованного и забытого», он был сопровожден рисунком Л. Рябинина и небольшим вступлением Ст. Никоненко, в котором публикатор знакомил советских читателей с ГайтоГаздановым и его творчеством. С тех пор рассказ не раз отмечен критикой [Сапрыкин], признан литературным шедевром [Вахитова], [Рожек]. Вновь обратиться к рассказу побуждает намерение рассмотреть его как текст, поднимающий общечеловеческую проблему смысла жизни, но раскрытом на русском феномене.
Небольшое по объему произведение повествует о жизни русских в Париже во время оккупации его фашистами. Центральное событие рассказа -- православное священнодействие, панихида. Эмигранты из России, разные по социальному положению, уровню образования и роду занятий, разобщенные лихим военным временем, проявившим в них отрицательные качества (спекулянтство, мотовство на фоне всеобщей нищеты, пособничество вражеской армии и др.), собираются на панихиде по одному из них -- Григорию Тимофеевичу. Батюшка-эмигрант решил отпеть не известного ему человека, оказавшегося его земляком, по полному, монастырскому обряду. В организованном хоре пришедшие на заупокойную службу русские эмигранты вдруг являют удивительное единение и согласие, без единой ошибки исполнив панихиду на церковнославянском языке.
В рассказе Газданова «Панихида» обнаруживаются такие константы поэтики и идей русскоязычной литературы, как соборность [Есаулов, 1995], пасхальность [Захаров, 2012: 110-- 115, 116-127], [Есаулов, 2004], «минейный код» русской словесности [Терешкина, 2015], «русскость», как бы ни было неуловимо это понятие, языковая и ментальная общность. Именно этот рассказ упомянул академик Н. И. Толстой в предисловии к учебнику церковнославянского языка, вышедшему в начале 1990-х гг., для иллюстрации того, «как глубоко был воспринят русскими людьми или людьми русской культуры церковнославянский язык во времена, которые сейчас кажутся почти патриархальными» [Толстой: 6].
В «Панихиде» Газданова проблема русского как феномена не ставится напрямую, но решается в рамках художественного изображения в целом комплексе констант, считываемых как приметы «русскости». Русская литература, помещенная в чуждую ей среду (как и рассказ, созданный автором вдали от родины), словно сама давала ответ на вопрос о ее сути как литературы национальной. Эту проблему в конце XX в. сформулировал В. Н. Захаров в рамках задачи предлагаемой исследователем этнопоэтики как одной из необходимых дисциплин, «которая должна изучать национальное своеобразие конкретных литератур <.. .> Она должна дать ответ, <.. .> что делает русскую литературу русской» [Захаров, 2012: 113].
Восприятие автора рассказа русских людей как феномена -- это отстраненный, обособленный взгляд повествователя, отражающий объективное видение событий. Такой взгляд подмечает в русских две их ипостаси: ту, что отражает их материальное бытие, и надмирную, которая сохраняется в представителях этого народа вне зависимости от места их проживания. Существенная доля беспристрастности повествования была обусловлена личностью ГайтоГазданова, писателя -- осетина по национальности1, находившегося далеко от России, скептика и агностика, относившегося к религии более чем критически [Никоненко: 29], [Александрова: 7]. Включенный в мир русских общностью языка, своим мировоззрением автор несколько отстоял от них, усиливая оторванность от родины внутренней душевной и (до момента прозрения при панихиде) духовной изоляцией от соотечественников.
Одной из черт при характеристике русских эмигрантов в рассказе становится их страсть к материальным благам, которые стали легкодоступны им в годы испытаний Европы нацистским режимом. До войны, в благополучные времена, эти люди нигде не работали, потому что «жили в состоянии хронического и чаще всего бессознательного бунта против той европейской действительности, которая их окружала»2. Они спали в ночлежках и деревянных бараках, исколесили французскую провинцию в поисках заработка и в целом влачили жалкое существование. В годы войны открылась возможность заняться «черной биржей», и русские эмигранты, не раздумывая, стали посредниками между французскими коммерсантами и немецкими покупателями, приобретавшими все без торга и разбора. Так бывшие нищие стали богатыми. Они жили в роскошных парижских квартирах, оставленных хозяевами, носили меха и драгоценности, скупали картины и пировали в ресторанах. Описывая действительность военного времени, автор отмечает «вдруг открывшееся стяжательство» вчерашних бездомных, «никогда, впрочем, не принимавшее западной формы накопления денег» (582). Русские тратили деньги с каким- то бездумным размахом и нелепостью, легко расставаясь с тем, что так же легко им доставалось.
Так, один из них -- Спиридон Иванович, «высокий унылый человек с черной бородой» -- скупил у стекольщика все «барахло», лишь бы тот, предлагавший жителям свои услуги, перестал кричать на улице, мешая ему пить коньяк в парижском кафе. В эмоциональном порыве герой говорит со стекольщиком на русском языке, всюду чувствуя себя «своим»: «Не надрывай ты мне душу, Христа ради, замолчи!» (582), -- но, опомнившись, переходит на ломаный французский и, решив «проблему», возвращается к своему уединенно-тоскующему созерцанию мира.
Как отмечал А. М. Зверев, для современников круга Газда- нова «определяющими оказываются понятия неукорененности
в окружающем мире, своей непреодолимой психологической чужеродности ему и вместе с тем тотальной от него зависимости, поскольку отрыв от прежней (исходно родной) почвы необратим» [Зверев: 58-59]. Парижский топос, о котором пишет исследователь, важен в рассказе потому, что, судя по описанию полярных состояний русских эмигрантов (изгнание с родины и благополучный Париж, мирное и военное время, нищета и богатство), нигде на земле человек не сможет найти «рая», т. е. душевного успокоения. Не сможет он найти и простой человеческой справедливости, из-за утраты которой была покинута родина в поисках лучшей жизни. Ибо несправедливость является признаком человеческого существования вне зависимости от места и времени, внешних условий и исторических катаклизмов. Социальное расслоение, которое остро чувствует рассказчик -- alteregoГайтоГазданова, -- сохраняется среди русских и за пределами родной земли («У стойки хорошо одетые люди -- шарфы, меховые воротники, выглаженные костюмы -- пили коньяк, кофе с ромом и ликеры, ели бутерброды с ветчиной, которой я давно не видал» -- 579), и расслоение это уже не спишешь на результат революций и гражданской войны.
Русские, став «хозяевами жизни» в оккупационном Париже, тем не менее не стирают строгую демаркационную линию между собой, православным народом, и католиками, которых они считают чужими по духу. На это указывает один из ключевых эпизодов рассказа, в котором воспроизводится беседа русских эмигрантов Спиридона Ивановича и Володи в парижском кафе:
«-- На том свете отдохнешь, Спиридон Иванович, -- сказал Володя, атлетический мужчина лет сорока, специалист по золоту. -- Стекольщиков там, я так полагаю, не должно быть, какие там стекла? Только облака да ангелы, больше ничего.
-- И золота тоже нету, -- сказал один из посетителей.
-- Это еще неизвестно, -- сказал Володя. -- Я как-то был в соборе Парижской Богоматери, там кружка висит для пожертвований. Смотрю, а на ней написано: “для душ, находящихся в чистилище”. Значит, в чистилище какие-то средства поступают.
-- Это их католическое дело, -- сказал Григорий Тимофеевич. -- Деньги-то, конечно, идут на церковь, чтобы молились здесь за тех, которые, как они думают, должны быть в чистилище. Но это ты прав, странно, конечно, написано» (582-583).
Лейтмотивом рассказа становится пение, великой любовью к которому известен русский народ. С Григорием Тимофеевичем (Гришей, или Гришкой, как зовут его окружающие), рассказчик знакомится в тот момент, когда, уже будучи немолодым, Григорий Тимофеевич тяжело болел чахоткой и редко вставал с кровати. Однако пел он «своим глубоким голосом, на котором удивительным образом совершенно не отразилась его болезнь, всевозможные романсы и песни -- и меня поражало богатство его репертуара» (581). Пение будет сопровождать Гришу в последний путь и станет главным потрясением для автора, разглядевшего в слаженном хоре вечную русскую душу, не исчезнувшую в потрясениях лихого времени.
Эта русская душа и в далеком от России Париже мучается вечными, «проклятыми» для русских людей вопросами -- о счастье и смысле жизни. Находясь на пороге смерти, Гриша, переживший когда-то нищету и голод, а теперь ставший обеспеченным, понимает, что так и не нашел в жизни смысла, не осознал, что такое истинное счастье:
«-- Живу я теперь хорошо, конечно. Но только вижу, что раньше я неправильно мечтал. Вот, например, помню я одну ночь в Лионе, зимой. Денег нет, работы нет, комнаты нет. Ночевал я на постройке, все-таки крыша, хоть дождь не заливает. Холодно, накрыться нечем. Лежал я тогда, знаете, на досках, не мог заснуть -- никак не согреться -- и мечтал. Вот, думаю, квартирку бы вам, Григорий Тимофеевич, с центральным, черт возьми, отоплением, кроватку бы с простынями. А вечером жена ужин подает: колбаса, закуска, бифштексы. Вот это была бы жизнь. <...>
А вышло, что все это неправильно. Не в этом дело. Вернее, не только в этом. В чем -- не знаю, только знаю, что не в этом. Теперь у меня все это есть: и квартира, и обед, и жена, и даже ванна -- живи, не хочу. Но оказывается, все это не то. Я так теперь думаю. <.> Мне одного жаль: столько лет прожил, а так и не понял, в чем же счастье человеческое? Ну, хорошо -- согрелся, закусил, выпил. А дальше?» (584-585).
Так некрасовский вопрос «кому на Руси жить хорошо?» в годы массовой русской эмиграции начала XX в. вырос до масштабов мира, и по-прежнему на него невозможно было найти ответа.
Незадолго до смерти Григорий Тимофеевич покупает картину. Как потом сообщает рассказчик, это была копия с полотна Рубенса «Похищение Ганимеда». Рассказ о картине, несомненно, не является случайной вставкой -- как и все детали у Газданова, он кажется органичным «слепком с натуры». Мифологический сюжет о Ганимеде (похищение Зевсом Ганимеда, юного сына троянского царя Троса и нимфы Кал-лирои, из-за его красоты) не известен Григорию Тимофеевичу. «Изображен там, Василий Иванович, огромный орел, и куда-то он летит, а у него на спине, понимаешь, такой молодой юноша, которого он вроде как уносит. Не совсем понятно, правда, но орел, я тебе скажу, лучше не бывает» (581), -- так описывает герой своему приятелю изображенное на картине. Ни названия, ни имени художника Григорий Тимофеевич не запомнил. Для героя это все не является важным составляющим ценности картины, в своем рассказе о ее приобретении он оговаривает только стоимость: «Деньги за нее такие заплатил -- вспомнить страшно» (581). Интерес для Григория Тимофеевича состоял лишь в сюжете полотна, в центре которого для него был орел -- только из-за его красоты и мощи было приобретено это произведение живописи.