Логику нэпа невозможно понять без учёта доминирующего фактора партийного руководства в различных сферах жизни общества. Интерес сохранения и укрепления власти был определяющим на всём протяжении указанного периода, ограничивая преобразования идеологическими рамками «переходного периода к социализму» и «строительства социализма в одной стране». Времени и возможности для подготовки и проведения глубоких стратегических перемен не оставляла и развернувшаяся внутрипартийная борьба. Следует признать, что у партийного руководства отсутствовала цельная концепция нэпа. При выработке стратегии и тактики новой экономической политики доминировали настроения реванша. Управленческая схема была довольно простой: решения Политбюро превращались правительством в государственные акты, автоматически одобрявшиеся ВЦИК / ЦИК СССР.
На пути к структурному кризису
Задумка нэпа как ограниченной по времени и специфической по методам программы выхода из тотального кризиса 1920-1921 гг. во многом определила серьёзный структурный кризис, ставший неотъемлемой частью нэповской реальности. Кроме того, мы имеем дело с кризисом пространственного развития новой экономической политики. Если для Центральной России нэп означал допущение свободы хозяйственной деятельности и частного капитала после эпохи военного коммунизма, то в Сибири и на Дальнем Востоке переход к нэпу был попыткой поставить рыночную стихию под партийно-государственный контроль. Впрочем, центральные губернии демонстрировали не менее пеструю и противоречивую картину. Например, в Пензенской губернии отсутствие стратегически важного для государства производства способствовало широкому развитию практически всех форм предпринимательства, особенно кустарного производства, где роль частника колебалась от 50% в рогожном промысле до 91% в пуховязальном [35, с. 2, 15-16]. В Туле созданию обширного слоя кустарей способствовала незначительность земельного надела: кустарная промышленность давала подсобный заработок для пригородного крестьянства [34]. В Якутии в первой половине 1920х гг. общая хозяйственная неразвитость усугублялась почти полным отсутствием промышленности и денежного обращения [44, с. 3].
Одним из наиболее деструктивных факторов, определявших перманентную кризисность нэповской модели, было сохранение очагов Гражданской войны: до конца 1922 г. военное положение сохранялось в 39 губерниях и автономных республиках РСФСР. Непоследовательность и силовые способы проведения нэповских преобразований вызвали весной-осенью 1921 г. волну массовых казачьих и крестьянских восстаний на Северном Кавказе и в Сибири, где крестьянство смирилось с методами нэпа лишь к концу 1923 г. В Горской республике вооружённая борьба велась до мая 1924 г. В Саратовской, Самарской и Ульяновской губерниях крестьянские военно-политические формирования были ликвидированы в 1922 г., но борьба с отдельными отрядами продолжалась до 1925 г. Антисоветское движение в Якутии также было подавлено к осени 1922 г. 1., но последние повстанческие движения были разгромлены только к началу 1926 г. На Дальнем Востоке антисоветские вооружённые формирования продолжали борьбу до 1925 г. [46, с. 24, 26, 30-31, 35-37]
Негативное влияние на процесс формирования новой экономической политики оказали голод 1921-1922 гг. и его последствия. В регионах, охваченных голодом, речь шла об элементарном выживании, а в других районах голодная конъюнктура искривляла нэповские преобразования до неузнаваемости.
Одним из ведущих факторов медленного и противоречивого процесса формирования рынка стала политика советского государства, что определяло ограниченность сферы действия рыночных механизмов в экономической модели 1920-х гг. [23, с. 5; 26, с. 22, 29]. При довольно тесной связи укладов речь шла о сосуществовании нескольких рынков, через которые шло распределение товарной продукции - государственной, кооперативной и частной торговли. Товарно-денежный оборот также складывался из нескольких потоков - государственного планового, государственного товарного, частного потребительского и частного капиталистического. Несмотря на наличие бирж труда, на практике шло формирование государственной системы найма. Созданная в мае 1922 г. при СТО Комиссия по внутренней торговле подменила ценовое регулирование установлением предельных торговых накидок и твёрдых 1 Автономное строительство. Якутск, 1923. № 1. С. 1,цен. К осени 1922 г. регулирование цен осуществлялось по всему спектру потребительских товаров, а с осени 1923 г. власти перешли к прямому установлению цен [43, с. 8-10]. Не удивительно, что для рынка периода нэпа было характерно: отсутствие достаточных товарных запасов; разрушение транспортной, складской и торговой сети; нарушение свободного обращения между внутренним и внешним рынками [16; 20; 21].
Государственная промышленность не справлялась с задачей формирования собственного рынка путём вовлечения в него других укладов. Трестовский хозрасчёт имел весьма ограниченный характер, так как тресты не имели частного интереса и имущественной ответственности, переложенной на плечи государства. Но главная проблема трестирования заключалась в том, что тресты представляли собой случайное объединение национализированных предприятий, сгруппированных по территориальному и производственному признакам под управлением органов, возникших ещё в годы военного коммунизма [33, с. 108].
Основная часть промышленной продукции потреблялась в самом государственном секторе, тогда как деревня удовлетворяла свои потребности с помощью крупной индустрии лишь на треть. Впрочем, единое рыночное пространство не сложилось и для крестьянского хозяйства. Особенно неблагоприятно на рыночные связи влияли неравноправные отношения с государством: деревня служила донором для городской индустрии.
Противоречивая структура рынка способствовала тому, что к концу 1923 г. он стал играть дестабилизирующую роль, что подтолкнуло государство к форсированному вмешательству в экономику. К концу 1923 г. нэповская система в общих чертах сложилась, поэтому т. н. «кризис сбыта» проявился как системный. Трудности сбыта коснулись в большей степени сельскохозяйственных машин и инвентаря. Но так как главной проблемой того времени была «смычка» города и деревни, то кризис стал оцениваться как «кризис сбыта»1. Но наблюдалось два явления. С одной стороны, «кризис сбыта», который определялся не только снижением покупательной способности деревни, но предпочтением более дешёвой продукции кустарно-ремесленной промышленности. С другой стороны, товарный голод, во многом связанный с несовершенством и просчётами торгового аппарата. Негативную роль сыграло резкое (в 3 с лишним раза) сокращение с сентября 1923 г. банковских кредитов Российский государственный архив экономики (РГАЭ). Ф. 3429. Оп. 1. Д. 4984. Л. 24. Там же. Ф. 3429. Оп. 1. Д. 4984. Л. 33.. В итоге в октябре-ноябре торговая депрессия охватила все регионы (особенно центральные, северные и восточные) и все группы товаров, наиболее остро проявившись на рынке промтоваров.
В основе кризиса лежали причины как структурного характера (отсутствие нормальных связей с мировым рынком и резкий разрыв между городом и деревней), так и субъективного порядка (промахи руководства партии, занятого борьбой за власть). Так как в основу антикризисной программы было положено узкое понимание кризиса как «кризиса сбыта», это определило курс на ликвидацию «заминок» в сбыте любой ценой. Борьба за «овладение рынком» опиралась, главным образом, на политику низких промышленных цен, чтобы выдавить частника с крестьянского рынка. Но снижение отпускных цен промышленности почти не доходило до потребителя: происходила перекачка средств из промышленности в торговлю. Использование методов «военного маневрирования» (завоз промышленных товаров в сельские магазины к моменту сбора урожая) привело к возникновению дефицита товаров в сырьевых районах Нечерноземья и в крупных городах. Да и тресты находили способы обходить декреты о снижении цен путём ухудшения качества продукции, сокращения производства ходовых товаров, на которые распространялась политика нормированных цен, и расширения производства неходовых. В этом плане именно «кризис сбыта» осени 1923 г. стал начальной точкой отхода от нэповских принципов.
Хотя денежная реформа 1922-1924 гг. в стратегическом плане была успешной [41, с. 111], но вывод совзнака из обращения начался в условиях дефицита бюджета и неблагоприятной хозяйственной конъюнктуры. Спорна бездефицитность бюджета 1924/1925 хоз. года, который покрывался кредитными операциями (госзаймами, вкладами населения и общественных организаций в сберкассы, фондами государственного имущества и личного страхования и т. п.). Уже осенью 1924 г. покупательная способность червонца снизилась в связи с неурожаем, увеличившим затраты на импорт продовольствия, и идущим с весны наступлением на частную торговлю. Состояние денежного рынка стало нарушаться с мая 1925 г., чему способствовали рост цен на сельхозпродукты и не обеспеченные ресурсами планы промышленного развития 1925 г. Но главная причина скрывалась в специфике созданной в ходе реформы кредитно-денежной системы, сочетавшей традиционные черты мировой денежной системы (конвертируемость валюты, поддержание валютного паритета и пр.) с чертами, присущими советскому хозяйству (планирование обращения и кредита, монополия внешней торговли, централизованное ценообразование и т. п.).
Кризис 1925 г. удалось преодолеть только за счёт замораживания практически всего нового строительства, сокращения золотовалютных резервов, роста косвенных налогов и продажи винно-водочной продукции. Кризис 1925 г. выявил и ряд других проблем, препятствовавших осуществлению планов индустриализации. Финансово-производственные программы верстались нередко в соответствии не с производственными возможностями, а с наличными заказами. Срыв плановых заданий на одном участке вёл к лавине срывов по всей индустриальной сфере.
Превращения многоукладной экономики в смешанную не произошло из-за усиления государственного вмешательства. Государственное регулирование всё больше охватывало процессы заготовки сырья, условия производства и продажи промышленной продукции в общественном, кооперативном и частном секторах экономики. Расчёты советского правительства на создание барьера развитию частнохозяйственной активности с помощью «командных высот» не оправдались. То есть нэповская политика дала результаты диаметрально противоположные тем, которые планировались её конструкторами и проводниками. Например, акционерные общества, которые первоначально были рассчитаны на привлечение частного капитала, уже к концу 1925 г. представляли собой преимущественно объединения государственного, кооперативного или смешанного капитала. Крестьяне даже в кооперации видели отросток государственного аппарата, которому чужды рациональные мотивы экономического поведения. Судя по письмам, идеи «кооперативного социализма» вряд ли широко владели крестьянскими умами: «... современная кооперация будет плохим фундаментом для социализма», - писал в 1926 г. М. Калинину крестьянин Ярославской губернии Н. Пастухов Государственный архив Российской Федерации (ГА РФ). Ф. 1235. Оп. 61. Д. 223. Л. 3-4 об..
Несмотря на все попытки реорганизации «командных высот», проблема качества выпускаемой продукции оставалась крайне острой. Рельсы, из которых треть не проходила испытания; железобетон, выдерживающий напряжение на 30% меньше нормы; галоши, которые носятся два месяца, - такими характеристиками изделий отечественной промышленности пестрели страницы советской прессы [38, с. 376]. По подсчётам английского инженера, в 1924 г. используемый на строительстве завода в Нижнем Новгороде стальной прокат местного производства обошёлся бы в два раза дешевле (даже с учётом транспортных издержек) при поставках из Великобритании [42, с. 79]. Почти полностью прекратился импорт капиталов, были утеряны и традиционные рынки российского экспорта [11, с. 21; 15, с. 315; 29, с. 159].
Хозяйственные успехи 1926/1927 хоз. года не могут быть доказательством эффективности реконструкции народного хозяйства на базе нэпа. Эти успехи были итогом использования последних резервов восстановительного периода (прежде всего, возможностей эффективной загрузки имевшегося основного капитала) [8, с. 35]. При сохранении дореволюционной структуры экономики усилилась и межотраслевая диспропорциональность [14, с. 64].
Нэп versus мобилизационная экономика
В 1927 г. был достигнут потолок в извлечении средств обычными способами. Начавшиеся работы по новому строительству были плохо подготовлены: не хватало строительных материалов и машин, инженеров и рабочей силы. Реформа в сфере госпромышленности не завершилась до конца и тем более не сформировала рыночный хозяйственный механизм. Борьба за рентабельность производства сопровождалась построением механизма перекачки средств в тяжёлую промышленность под флагом «первоначального социалистического накопления».
Восстановительный рост обеспечивал воссоздание промышленных мощностей лишь на техническом уровне начала XX в. Овладение новыми технологиями требовало строительства промышленного строительства. К 1927 г. износ оборудования в промышленности составлял около 40% [37, с. 370]. В 1926-1928 гг. Советский Союз удовлетворял потребности в металлорежущих, металлодавящих станках и паровых турбинах на 60-90% за счёт импорта. В 1927 г. добыча нефти в СССР превзошла уровень 1913 г. в значительной степени за счёт использования американских технологий: бурения скважин с помощью вращающегося бура, применения «глубоких насосов» и установок для улавливания естественного нефтяного газа и переработки его на бензин [42, с. 33-35, 67]. Но даже в 1928 г. из-за небольших объёмов экспорта СССР смог ввезти лишь половину импорта оборудования дореволюционной России. Даже в 1929 г. основным источником алюминия для советских авиазаводов были либо импортные поставки, либо раскопки на заводских свалках [25, с. 144].