Первым в статье представлен Шлецер, что вполне соответствует хронологии: его деятельность началась ранее деятельности двух других героев статьи. Неожиданным в представлении Шлецера в «Арабесках» оказывается другое. Гоголь специально оговаривает свою позицию, предвосхищая возможные вопросы читателей: «Может быть, некоторым покажется странным, что я говорю о Шлецере как о великом зодчем всеобщей истории» (XVII: 86). Дело в том, что фигура Шлецера традиционно рассматривалась не только в отечественной историографии, но и в периодике 1810--1830-х годов (как, впрочем, и позднее) главным образом в связи с его «Нестором»[14]-- сочинением, в котором немецкий ученый критически рассмотрел российские летописи. Еще в 1818 году историк А.Х. Лерберг в «Трудах Вольного общества любителей российской словесности» заявил, что Шлецер «составляет эпоху, с которой началось <...> исправление Истории Государства Российского <...> Начертанные им правила несомненны <...>. Оставив оныя из виду, вся История могла бы превратиться в собрание нелепых вымыслов»[15]. Это мнение развивал «Вестник Европы» в во второй половине 1820-х годов[16]. Уже в 1833 году глава скептической школы М.Т. Каченовский в статье «О пользе изучения российской истории в связи со Всеобщею» указывал на «великие заслуги» Шлецера именно «по части Русской истории»[17]. Годом позже О.И. Сенковский, в целом резко отрицательно отзываясь о критическом методе Шлецера на страницах «Библиотеки для чтения», все же признавал, что «его мнения, важность его имени и грозный тон его учености дали особое направление первым историческим трудам XIX века в России»[18]. Известно также, что Пушкин подробно изучал Шлецерова «Нестора» и в 1836 году собирался изложить свое мнение о труде немецкого историка в отдельной статье[19]. И лишь Погодин, комментируя отрывок из Шлецерова «Введения в Историю для детей» на страницах «Вестника Европы» в 1825 году[20], сожалел, что Шлецер известен в России «только объяснением Несторовой Летописи»[21].
«Нестор» был хорошо знаком Гоголю прежде всего в связи с собственными занятиями русской историей (IX: 33 и др.). Но в своей статье 1834 года в характеристике Шлецера Гоголь явно следует альтернативному направлению изучения наследия немецкого историка, указанному Погодиным[22]. Видимо, вслед за ним Гоголь еще до написания статьи для «Арабесок» высказался о немецком ученом на страницах отечественной периодики именно в связи со всемирной, а не русской историей. Шлецер -- единственный, кого он цитирует в статье «План преподавания Всеобщей истории» -- своего рода «визитной карточке» Гоголя-преподавателя истории. В этой статье отмечалось: «Только тогда вы знаете хорошо Историю, говорит Шлецер, когда знаете ее и вдоль, и поперек, и вкось, и во всех направлениях»[23]. Вероятно, здесь перефразированы (кстати, с довольно значительным изменением смысла) следующие строки из шлецерова «Представления о всеобщей истории», перевод которого издали в России в 1809 году: «Каждый род происшествий должно читать двояким образом: однажды вдоль, вперед и назад, а потом поперек, в сторону или синхроническим (единовременным) образом» [Шлецер, 1809, с. 44].
В статье из «Арабесок», как и в «Плане преподавания.», Гоголь вновь ссылается на шлецерово «Представление всеобщей истории». Отмечается, что Шлецер интересен автору в связи с разработкой всеобщей истории, несмотря на то что «мысли по этой части улеглись в небольшой книжке, изданной им для студентов». Но эта маленькая книжка (227 страниц, но в предисловии Шлецер сам называет ее «малой книгой» [там же, с. I]), по мнению Гоголя, «принадлежит к числу тех, читая которые, кажется, читаешь целые томы» (VIII: 86).
Необходимо подчеркнуть, что в отечественной периодике того времени в тех немногих публикациях, в которых говорилось о Шлецере как о специалисте по всеобщей истории, принято было ссылаться на другую, значительно более крупную работу ученого «Staatsgelahrtheit nach ihrem Haupttheilen im Auszug und Zusammenhang» («Всемирная историю в извлечении и связи»). Она вышла в Гёттингене в 1804 году в двух частях (а задумывалась даже в трех), но не была переведена на русский язык[24]. Молодой писатель решает апеллировать не к этому фолианту, а по сути, к брошюре, увидев в ней лаконично изложенную принципиально важную научную идею.
Анализ статьи «Шлецер, Миллер и Гердер» парно с анализом материалов на исторические темы в отечественной периодике 1810--1830-х годов позволяет предположить, что Гоголь знал и умело опирался на две переводные статьи о Шлецере 1826--1827 годов. В 1826 году «Северный архив» в уже упомянутой краткой (на 3 страницы) «Биографии Шлецера» достаточно абстрактно утверждал, что всеобщая история обязана Шлецеру «новым светом и новой жизнью»[25]. В следующем году в «Московском вестнике» впервые в отечественной периодике Погодин озвучил идею о том, что Шлецер едва ли не прежде всех в Германии начал искать «единства в Истории»[26].
Это замечание, представляется, могло особенно запомниться Гоголю. Ведь как раз тогда, в нежинские годы, начинали складываться представления будущего писателя об истории, ее основных законах, пробуждался особый интерес к тем или иным историческим концепциям, подходам к изучению прошлого. Именно соединение «в единство», т.е. философский систематизм и свойственный романтикам дух универсальности, впоследствии стали главными тенденциями исторических штудий писателя, которые, как справедливо заметил Ю.В. Манн, опирались, в том числе, и на позиции профессиональных историков, прежде всего Шлецера [Манн, 1978, с. 473].
Для Гоголя заслуга Шлецера во введении идеи всемирной истории бесспорна: Шлецер «почувствовал идею об одном великом целом, об одной единице, к которой должны быть приведены и в которую должны слиться все времена и народы», -- замечает он в статье «Шлецер, Миллер и Гердер» (VIII: 85). Гоголь воспроизводит утверждение о том, что «род человеческий есть единица», которое ранее звучало в уже упомянутом переводе «Московского вестника» из Шлецерова «Представления о всеобщей истории» под руководством Погодина и во впервые опубликованных там же и почти тогда же «Исторических афоризмах» самого Погодина: «история должна из всего рода человеческого сделать одну единицу»21. Эту актуально звучавшую в 1820--1830-е годы установку Гоголь приводил и в своих публикациях в ЖМНП [Замыслова, 2009, с. 131].
Характеризуя шлецеровский метод критического анализа источников при изучении прошлого, Гоголь называет его «гением оппозиционным», всегда действовавшим «в оппозиционном духе». В известной мере преувеличивая, автор «Арабесок» отмечает, что Шлецер придерживался «только одного правила -- противоречить всему прежнему» (VIII: 86). Понимание «оппозиционности» Шлецера, скорее всего, воспринято Гоголем у Геерена. Еще в 1827 году в переведенной Одоевским статье этого историка говорилось, что именно Шлецер «ввел оппозицию в историко-политическую литературу своего века»: «Весь он как бы создан был для оппозиции. Главным правилом его было: ничему не верить, чему другие верили, пока оно не будет доказано». Любопытно, что Геерен уточнял, что пребывание в России пробудило в Шлецере «дух противоречия»28. Гоголь, заимствовав и по-своему разработав меткое геереновское суждение об «оппозиционности» Шлецера, очевидно, намеренно оставил без внимания факт ее формирования в период критического разбора российских летописей. Для реализации замысла собственной статьи писателю необходимо было дистанцировать создаваемый тип историка-«критика» от конкретной страницы биографии Шлецера.
Куда более важным, следуя поставленной задаче, Гоголю представляется необходимость уделить внимание стилю исторических высказываний первого типа историка, эпитетам, которые у Шлецера «горячи», «дерзки» (VIII: 85). В черновом варианте статьи стиль Шлецера-исследователя даже определяется как «резкое осуждение» (VIII: 639). При характеристике слога и метода подачи материала историком, Гоголь также явно учитывал более ранние публикации о Шлецере. Так, в «Московском вестнике» 1827 года в переводной статье из Геерена отмечалась присущая Шлецеру «грубость выражений»29. Ранее, в 1825 году на страницах «Вестника Европы» Погодин делал другой акцент в интерпретации резкости суждений Шлецера, замечая, что немецкий историк был способен «одним резким словом вкоренить в читателя» каждый век, каждое происшествие[27]. Как видим, гоголевская характеристика в данном случае ближе к мнению Погодина, который видит в шлецеровской «резкости» не стилистическую погрешность, «грубость», а эффективный способ изложения исторического материала, способный обеспечить наилучшее усвоение его читателем.
Кроме того, весьма вероятно, что в гоголевской статье могли найти отражение и суждения Жуковского о шлецеровском методе подачи материала. О них можно судить, например, по письму Жуковского А.И. Тургеневу в 1810 году, в котором отмечалось, что слог немецкого ученого «приятен не искусством писателя, но тою твердою логикой и тою экономическою краткостью, благодаря которым мысли его представляются вдруг, ярко и в связи, рассудку читателя»[28].
Как видим, Гоголь хорошо ориентировался в современном ему журнальном дискурсе на темы истории в целом. Но именно оценки Погодина оказывают особое влияние на Гоголя при подготовке статьи, одним из героев которой стал Шлецер. Гоголь явно не только как читатель-любитель интересовался сочинениями Погодина, но и использовал сказанное им в своей статье. Так, в «Вестнике Европы» в 1825 году Погодин восхищался гениальным умением немецкого историка соединять «воображение пламенное» с «критикой строжайшею, даже мелочною, с ученостью страшною»[29]. В созданной Гоголем характеристике Шлецера подчеркивалось, что он соединяет в своем методе строгую аналитичность (он «резал и делил на массивные части, располагал и отделял народы таким же образом, как ботаник распределяет растения по известным ему признакам») с яркостью выражения, «всемогущим словом», от которого у читателя «собственное воображение горит» (VIII: 86). Показательно, как Гоголь развивает намеченный погодинским образом слово «воображение». Автор «Арабесок» говорит уже не просто о воображении Шлецера (как у Погодина), а о «собственном» читательском, которое будто воспламеняется от шлецеровского, представляющегося Гоголю a priori «пламенным».
По точному замечанию Е.И. Анненковой, Погодин во многом был для Гоголя тем историком, который собирал и систематизировал исторические источники и тем самым готовил «материал» для писателя [Анненкова, 1992, с. 7]. Выявленные нами переклички показывают, что влияние Погодина еще более заметно в специальных статьях Гоголя на исторические темы, чем в его художественных произведениях.
И все же высказывания Гоголя о Шлецере весьма значимы. Ведь автор статьи «Шлецер, Миллер и Гердер» ничего не повторял механически, по-своему решая поставленную им задачу -- создать емкий и запоминающийся образ Шлецера как одного из типов «зодчих всеобщей истории» и, более того, одного из типов профессиональных историков в целом. Для создания же универсального идеального историка, по мысли автора, мало даже соединить основные достоинства Шлецера, Миллера и Гердера, необходимо еще добавить к ним талант «драматического искусства» Шиллера, «занимательности рассказа» Вальтера Скотта, а также «шекспировское искусство развивать крупные черты характеров» (VIII: 89).
Гоголевская оценка Шлецера очень высока. Но при этот тип этого историка, как и другие, представленные в статье, не идеален. Например, автор «Арабесок» посчитал необходимым подчеркнуть некоторые недостатки авторской манеры Шлецера: его мысль-молния[30], «почти вдруг блещущая то там, то здесь» освещает предметы «в ослепительной ясности, но «на одно мгновение» (VIII: 85). Это, несомненно, говорит о стремлении Гоголя к объективности.
Итак, создавая образ Шлецера в статье для сборника «Арабески», Гоголь опирался на более широкий, чем это было принято считать до сегодняшнего дня, круг материалов прежде всего периодической печати 1820-х -- первой половины 1830-х годов. Это говорит о том, что во второй половине 1830-х годов Гоголь как автор исторических статей был достаточно серьезно включен в научнопублицистический дискурс, причем, скорее всего, не без помощи хорошо в нем ориентировавшегося ученого-историка, писателя и журналиста М.П. Погодина. Однако автором, действовавшим в данном отношении вполне по-журналистски, генетические связи статьи «Шлецер, Миллер и Гердер», влияние на нее публикаций предшественников не были зафиксированы. Хотя можно увидеть в таком подходе и проявление известной амбициозности Гоголя-историка.
Вероятно, последнее в определенной мере и спровоцировало молчание или неодобрительные отклики профессиональных историков и журналистов на выход в свет сборника «Арабески», причем, главным образом, именно в адрес «учености» статей. Так, Погодин не откликнулся даже на просьбу Гоголя отозваться на выход его историко-литературного сборника в каком-нибудь журнале. «Твое слово мне поможет», -- писал ему в письме Гоголь (X: 348). Промолчал о статьях в «Арабесках» и С.П. Шевырев, хотя высоко оценил в руководимом им критическом отделе «Московского наблюдателя» одновременно изданный Гоголем сборник «Миргород», особенно историческую повесть «Тарас Бульба». В свою очередь Белинский сразу после выхода «Арабесок» высказал резкое недовольство «учеными» статьями Гоголя в целом, и, что особенно интересно, рассматриваемой нами статьей в частности. «Я не понимаю, как можно так необдуманно компрометировать свое литературное имя. Неужели сравнение Шлецера, Миллера и Гердера, ни в каком случае не идущих в сравнение, <...> ученость?..», -- писал критик в статье «О русской повести и повестях г. Гоголя» [Белинский, 1953, т. 1, с. 307]. Ученость «не далась великому писателю» и по мнению О.И. Сенковского. Он выступил с резкой критикой «Арабесок» в февральском номере «Библиотеки для чтения» за 1835 год под известным псевдонимом «барон Бромбеус», назвав сборник Гоголя «полной мистификацией наук, художеств, смысла и русского языка»[31].
Отчасти в результате влияния негативных оценок современников на формирование в отечественной исторической науке репутации Гоголя как в общем неудавшегося историка-ученого и преподавателя, его характеристика Шлецера почти не попадала в поле зрения российских историографов как дореволюционного, так и постреволюционного периода. Но ведь недаром в 1842 году Белинский переменил свое отношение к научным статьям молодого Гоголя. В письме к писателю он подчеркивал: «Во время оно я с жестокою запальчивостью изрыгнул хулу на ваши в “Арабесках” статьи ученого содержания, не понимая, что тем изрыгаю хулу на духа. Они были для меня слишком просты, а потому и неприступно высоки»[32]. Критик назвал статью «Шлецер, Миллер и Гердер» среди «превосходных критических статей» из «Арабесок», хотя и не конкретизировал, чем она ему теперь нравилась[33].