Российский университет дружбы народов
ОПЫТ ЭПОПЕИ В СОВРЕМЕННОЙ ПРОЗЕ. ЭПИЧЕСКОЕ И ИСТОРИЧЕСКОЕ В ТЕТРАЛОГИИ АНДРЕЯ ВОЛОСА «СУДНЫЕ ДНИ»
В.А. Мескин
Аннотация
волос жанр эпопея судный
В статье анализируется содержание и форма недавно опубликованной работы известного прозаика А. Волоса. Четыре относительно автономных романа, объединенных описанием драматических судеб одних и тех же героев, а главное -- принципом историзма, заложенным в основание повествования, автор статьи рассматривает в единстве как положительный опыт в жанре эпопеи в современной российской словесности. Значительное внимание уделяется композиции произведения, психологизму, работе писателя со словом. Рассуждения и выводы подтверждаются ссылками на мнения критиков, на суждение писателя о своем творчестве.
Ключевые слова: Андрей Волос, современная российская проза, поэтика, жанр, эпопея, историзм
Annotation
EPIC GENRE IN MODERN PROSE. EPIC AND HISTORY IN TETRALOGY "JUDGMENT DAYS” BY ANDREI VOLOS
V.A. Meskin Peoples' Friendship University of Russia
The article analyzes the content and shape of the recently published work by a famous writer A. Volos, who does not see his four relatively autonomous novels as separate, thus serving an example of positive experience in modem Russian epic poetry. United by historicism, serving the basis of narration, the novels describe dramatic destinies of the same characters. Much prominence is given to the composition, psychologism, and word usage. Reasoning and conclusions are based on analytical publications, and the writer's own perceptions concerning his work.
Key words: Andrei Volos, modern Russian prose, poetics, genre, epic, historicism
Основная часть
Писатель Андрей Волос не нуждается в представлении. Недавно он опубликовал новую работу, над которой работал более десяти лет: четыре относительно автономных романа объединяются описанием драматических судеб ряда героев, но главное -- идеей единства истории, присутствия прошлого в настоящем [2]. Серьезное и, вместе с тем, очень интересное, местами захватывающее повествование в лучших традициях классической литературы, несомненно, увлечет читателя. Эта книга о героизме, о подлости, о любви и о многом другом, она из тех книг, которые заставляют думать.
Свой труд автор назвал «Судные дни», хотя речь идет даже не о годах, а о десятилетиях, десятилетиях российского ХХ века, причем, что характерно для А. Волоса, с обстоятельными экскурсами в давно прошедшие столетия. «Перекличка времен в романе Андрея Волоса предстает единым движением времени, о котором размышляют герои романа и которое не ограничено завершением этого романного сюжета, а продолжается в читательском восприятии во времени нынешнем» [5]. Закрыв последнюю страницу книги, понимаешь, что хотел сказать автор библейским названием: задумайтесь, зло творящие, судные дни ожидают всех и каждого.
В нашем литературоведении утвердилось какое-то негласное табу на использование слова, понятия эпопея. Не раз случалось: назовут то или другое впервые опубликованное художественное произведение эпопеей, а потом смотришь -- и нет упоминаний об эпопее, говорят о романе. Так было, например, с известными прозаическими полотнами К. Симонова, В. Гроссмана, В. Астафьева. Как будто в этом жанровом определении заложена уже и качественная оценка произведения, уравнивающая его достоинства с достоинствами «Войны и мира». Формальнотеоретически эпопея -- это крупное эпическое (или стихотворное) произведение социально-философского плана, повествующее о поворотных исторических событиях, естественно, о жизни и деяниях персонажей не только вымышленных, но и творивших эти самые исторические события. С этой точки зрения, тетралогия А. Волоса, объемом вряд ли не превышающим упомянутое творение Л. Толстого, -- эпопея -- хороша она или не очень... -- об этом должны сказать читатели. Заметим, редкий рецензент, писавший об этом творении А. Волоса (обстоятельные работы, думается, еще впереди), не упомянул великий роман Льва Николаевича. «Вполне возможно, -- пишет А. Иванов, -- что «Победитель» и его продолжения, написанные в традициях классической русской прозы, могут стать современной эпопеей, чем-то похожей на «Войну и мир» [4]. С ним согласен Л. Данилкин: «Андрей Волос написал очень хороший роман -- если вы не имеете ничего против жанра романа-эпопеи.» [3].
Известно, ход истории во многом определяет принцип домино: все последующие события вызваны событиями предыдущими, в их множестве есть такие, которые на десятилетия определяют жизнь огромных регионов, влияют на состояние мира. Такие ключевые события: октябрьский переворот в России (позднее названный революцией), диктатура большевиков, Великая Отечественная война, победа России и коалиции, афганская драма, -- все это разворачивается в художественном осмыслении прозаика, причем в узнаваемом волосовском стиле.
А. Волос -- художник слова, после недавней публикации романа «Возвращение в Панджруд» это вряд ли кто будет оспаривать. Эстетическое как у него в порядке, впрочем, и план содержания его книг не вызывает нареканий. Писатель классических традиций, он основательно углубляется в сферы повседневной жизни, истории, этнографии, особенно если речь идет о родном для него восточном регионе.
Теперь ясно, «Возвращение», а до этого -- афганский «Хазарат», таджикский «Хуррамабад», другие «восточные» публикации послужили своеобразным подступом к тетралогии, отработкой манеры. «Со времен «Хуррамабада» Андрей Волос шел от романа-пунктира, от повествования в рассказах к собственно роману с несколькими сюжетными линиями» [1]. Вот о чем еще думается в связи с упомянутыми произведениями (а теперь в связи и с новой книгой): надо обладать не только творческой, но и научной смелостью, чтобы браться за описание далекой истории не только своего, но еще и не своего народа.
Манера Волоса отчетливо проявилась в «Возвращении в Панджруд». Иранско- таджикское прошлое, Х век, писатель воссоздает как бы изнутри, зримо. Роман насыщен реалиями той жизни, которая кипела на улицах Самарканда, Бухары, в нищих кишлаках, во дворцах богатеев, в медресе, в шумных караван-сараях, в мрачных тюрьмах-зинданах. Простое перечисление того, что узнает прочитавший «Возвращение в Панджруд», займет не одну страницу. Конечно, это художественное произведение, соответственно, автор имеет право на художественное видение, но в известных пределах. Вне этих пределов вряд ли правомерно рассуждать, скажем, о структуре, внутренней и внешней политике халифата, об исламизации Персии, об отношениях между персами, арабами, тюрками, о корнях суннитско- шиитского конфликта, об исламской космогонии и тому подобных сущностных вещах. Рассказ о драматической судьбе великого Рудаки перерастает в рассказ о политической, умственной, духовной жизни огромного восточно-азиатского пространства. В заключении автор называет свой роман «реконструкцией» и убеждает в «достоверности» приводимых исторических фактов. Надо полагать, свое критическое слово по этому вопросу еще скажут историки-иранисты, тюркологи, востоковеды-этнографы, специалисты по истории зороастризма, ислама, а также суннитские и шиитские имамы, но, представляется, автор уверен в своей правдивости и не боится этого слова.
Такой манеры, такого стиля А. Волос придерживается и в тетралогии. И здесь наблюдаются элементы реконструкции, и здесь можно ожидать критики с позиций не только художественных. Мышление в образах, направленное на панорамное отображение российской истории ХХ века в калейдоскопическом отображении судеб типических характеров и целых фамилий, соединяется в «Судных днях» с мышлением понятийным, историческим. При этом автору очень, очень важно, чтобы читатель верил в его объективность, правдивость. Художественный текст предваряет выражение авторской благодарности десяткам лиц, чьи воспоминания, записки, знания, советы были положены в основание произведения (бывшие солдаты, военачальники, участники давних и недавних войн, заключенные, ученые-естественники, историки и др., а еще цифры, цифры, цифры).
Обращение к теме российской истории в лицах ко многому обязывает писателя: в прошлом к ней обращались именитые предшественники, в настоящем -- многие современники, причем достаточно успешно. Только, можно сказать, вчера художественное обозрение драматических десятилетий российского ХХ века в прозе представили В. Маканин, М. Кантор, Ю. Буйда, А. Макушинский, В. Шаров, С. Алексиевич и др. Образно говоря, кровоточит эта тема, не дает себя забыть, звала, зовет и пожилых, и молодых. Правда, есть (теперь можно говорить была) в теме о России второй половины ХХ столетия не сказать, что лакуна, но явно недостаточно освещенная сторона -- десятилетняя афганская кампания советской России. Нельзя же в самом деле считать приличным освещением пафосные книги «соловьев генерального штаба», в которых воспевались решения, осознанные сейчас как не просто ошибочные, а трагические...
Пристальное внимание к афганским событиям, расширенное осмысление их последствий для российской и даже мировой истории -- все это новаторские ходы А. Волоса. Дело еще вот в чем. Можно, не опасаясь негативных последствий, ломать сложившиеся представления о давней истории, но А. Волос рушит стереотипы истории относительно недавней и даже совсем недавней. Художник слова как бы вклеивает в нашу историю некогда удаленные из нее страницы, говорит о том, о чем долгие годы молчали спецхраны. Действительно, многие ли знают, что в 1929-м году Сталин ввел войска в Афганистан под предлогом того, что туда вот-вот войдут войска вражеской Англии. История ходит по кругу... Итогом недолгого, но затратного и бесславного похода стала гибель десятков красноармейцев и многих сотен афганцев. В 1979-м году, образно представляет автор, лишь повторятся диалоги шурави и афганских крестьян, звучавшие в году 1929-м:
-- Мы пришли вам помочь.
-- А зачем нам помогать, нам и так хорошо...
Автор призывает помнить не только о 65 тысячах убитых и искалеченных соотечественниках и о 85 тысячах убитых афганцах в 1970--1980-е годы, но и о бессмысленных жертвах 1920-х годов.
Конечно, более или менее правдивые цифры, при желании, можно отыскать в справочной литературе; в первую очередь А. Волос решает задачи художественные, показывает убедительно, трогательно, как это было, читатель услышит голоса жертв, прочувствует боль своего и чужого народа. Читатели без большого напряжения найдут в книге усвоенные формально-содержательные традиции Л. Толстого (их трудно избежать, говоря о войне), В. Гаршина, Л. Андреева, отобразивших «ужас и безумие» войны, традиции авторов, описывавших баталии уже первой половины ХХ века: Г. Бакланова, Ю. Бондарева, К. Воробьева, других создателей «лейтенантской прозы».
Афганская Народно-демократическая революция, угроза американской интервенции, ограниченный контингент помощи, прогрессивный лидер Тараки, американский ставленник Амин, миротворец Кармаль, бескровный штурм Тадж- Бека (дворца Амина) -- автор «Судных дней» относится ко всему этому как к мифам, в которых есть и правда, и вымысел, дает свою художественную интерпретацию событий тридцатипятилетней давности.
А. Волос подвигает видеть причины круговоротов истории в неизменности человеческой природы. Заметим, и в подтексте романа «Возвращение в Панджруд» кроется мысль: история учит, что она ничему не учит. Картины афганской, условно говоря, революции в «Судных днях» -- палимпсест октябрьских и последующих событий в России начала ХХ века, та же святость целей и та же жестокость средств, та же наивность и та же глупость, та же кровавая борьба за власть вчерашних соратников (Тараки, Амин, Кармаль -- Троцкий, Бухарин, Зиновьев или Каменев, судьба одна), та же фракционность (парчам, хальк -- большевики, меньшевики) и др. Читателю остается гадать, как пошла бы история Афганистана (и не только Афганистана), если бы из трех лидеров, кабинеты которых одинаково были украшены портретами Ленина и Сталина, престарелый российский лидер не выбрал бы сначала Тараки («прошамкав. приятный молодой человек»), а после его убийства Амином -- Кармаля. Интрига отображаемых афганских событий обостряется описанием тонких провоцирующих операций американских разведслужб на территории страны, заинтересованных, чтобы Россия получила «свой Вьетнам», и крайне незаинтересованных, чтобы к власти пришел сильный Амин, человек, по их мнению, способный стать лидером нации.