В настоящее время можно отметить несколько глобальных фоновых сдвигов, которые ведут к преобразованию субъектов позднекапиталистического общества. Во-первых, это радикализация неравенства как внутри обществ, так и между ними, связанная с отказом от модели социального государства, преобладавшей в славное тридцатилетие (19451975) [7. С. 270-272]. Причем классовые факторы неравенства в условиях глобального мира начинают уступать доминирующее полжение географическим [8]. Во-вторых, медленная, но неуклонная утрата рынком доминирующих позиций в области социальной стратификации, которая все сильнее компенсируется возвратом регулятивной роли государства. Эта утрата обусловлена прогнозами о глобальной приостановке экономического роста к середине - концу XXI в.
Экономический рост, наблюдавшийся в человеческой истории лишь последние 200 лет, стал восприниматься как естественная и неизменная норма, служившая панацеей при разрешении накапливающихся в обществе конфликтов.
Однако в ближайшем будущем ресурс экономического роста, связанная с ним модель социального государства и рынки труда, которым предписано вечно расширяться, оказываются предельно уязвимы. Наконец, в-третьих, вследствие неуклонного исключения человека из автоматизированных и роботизированных производственных процессов наблюдается мировой рост безработицы, расширение прослойки лишних людей и прекариата как нового класса, которого не устраивает сложившийся политический порядок, оставляющий их без возможностей к достойному существованию, когда традиционные рынки труда сокращаются, а новые просто не появляются [9. С. 123-124].
В условиях структурного кризиса свободного рынка, сокращения политического влияния людей труда и падения прибылей с капитала расширяющейся стратегией практически всех политических субъектов становится рентоориентированное поведение, связанное с политическим доступом к тем или иным ресурсам. Эти ресурсы все менее связаны со способностью граждан к труду, рыночными инвестициями или востребованностью на рынке. И все чаще с доступом к власти, государством и местом социальных групп в сложившихся иерархиях раздач и привилегий вне зависимости от классификации конкретных обществ как демократических/недемократических, рыночных/нерыночных. Указанная тенденция описывается в нормативном дискурсе рыночно-демократической модернизации как архаизация общества, возврат к рентно-сословному политическому порядку, описываемому с помощью метафор неопатримониализма и неофеодализма [10. С. 200-214]. Тем не менее рентоориентированное поведение, описываемое нормативными неолиберальными теориями как поведение паразитическое, характерное для больных, отсталых и отклоняющихся обществ, все чаще обретает признаки доминирующей политической стратегии государств, корпораций и граждан, в том числе в рыночных и демократических сообществах, образующих ядро миро- экономики, где условием рентного доступа к достойному социальному пакету становится сам факт наличия/отсутствия гражданства.
В подобной перспективе на смену свободным рынкам приходит глобальная рентно-распределительная модель, где политические факторы стратификации общества вновь выходят на первый план, вытесняя доминирование рынка. Все большее число социальных групп превращается в заложников рентного доступа, теряя иные источники существования, в то время как рынок упраздняет сам себя, отодвигаясь на периферию обменов ресурсами и превращаясь в государственно-рентный капитализм. В такой конфигурации экономика неизбежно обращается в производное от политического порядка, связанного с новыми политическими конфигурациями субъектов, распределяющих ресурсы на внеэкономических основаниях.
Рентоориентированная стратегия лишних социальных групп не гарантирует им постоянный успех. Она будет сохранять силу до тех пор, пока культурная логика доступа к ренте будет срабатывать при обосновании их рентных прав в виде компенсации всевозможных исторических, экономических или просто воображаемых (символических) лишений. Поскольку расширяющийся прекариат является продуктом распада экономических классов индустриального капитализма, прежде всего рабочего класса, он представляет собой не столько новый политический класс для себя, сколько набор разнообразных социальных групп, меньшинств, объединенных нисходящей тенденцией социальной мобильности. При этом общность положения в качестве обделенных глобальным капитализмом общностей может сочетаться с частными противоречиями указанных прекариатных групп. В особенности когда речь идет о конкуренции за рентные ресурсы. Политической консолидации этих групп на классово-идеологической основе вокруг общих долгосрочных интересов препятствует шизофреничность политического мышления, обусловленная постмодернистской потребительской культурой.
Эта культура производит смысловые акценты на разнообразных различиях, разрывах, деконструкции и конфликтах, когда политические логики локальности и партикулярности не позволяют организовать эффективное коллективное политическое действие.
Закономерно, что в условиях доминирования символических логик распада и новой сословности базой для ключевого политического конфликта ближайшего будущего может стать ситуация, в которой культурные и идеологические манипуляции, связанные с обоснованием политического права на ренту и рентоориентированным поведением, будут расширяться на все большее число социальных групп, становясь в итоге доминирующей стратегией большинства. Однако указанная перспектива резко снижает общую эффективность рентоориентированных стратегий, апеллирующих к государству, и радикализирует все имеющиеся, в том числе спящие политические противоречия, разрешать которые путем точечных рентных раздач и доступов будет все сложнее.
Отдельная проблема состоит в том, что всеобщность рентоориентированного поведения размывает консолидирующие политические институты нации-государства и способы разрешения внутренних конфликтов, связанные с территориальным суверенитетом, выборными процедурами, классовыми компромиссами и механизмами выработки общественного согласия посредством модели социального государства [11. С. 114-116]. Соответственно силовые линии господствующих политических конфликтов и разломов будут неизбежно связаны с инфраструктурным контролем/участием на разных уровнях отдельных социальных групп и государств в качестве субъектов распределения мировых ресурсных потоков; дифференцированным изменением принципов доступа граждан и их групп к общественным ресурсам; правами на политическую ренту и исключением в первую очередь не-граждан из указанного рентного доступа: «Самые важные сражения развернутся не в воздушном пространстве и не на суше, полем битвы станет взаимосвязанная инфраструктура мировой экономики, а результатом нарушение торговых и инвестиционных потоков, международного права, интернета, транспортных связей и движения людей. Взаимозависимость, некогда восхваляемая как препятствие для конфликта, превратилась в способ использования силы, поскольку страны стараются эксплуатировать асимметрию в отношениях друг с другом» [12].
Представляется, что указанный выше конкурентный сценарий является заведомо тупиковым, связанным с постоянным переделом ресурсов в пользу новых политических гегемонов. Выходом может стать глобальный переход к мирополитике, которая не является функциональным продолжением капиталистической мироэкономики, но позволяет выстроить мировую политическую систему на более эгалитарных и коммунитаристских началах, не подчиняющихся коммодифицирующей центр-периферийной логике капитализма [13. С. 85-86]. Подобная реморализация коллективных политических решений позволяет осознать более долгосрочные цели и вызовы, стоящие перед человечеством. Это способ консолидировать его на альтернативных ценностных основаниях по сравнению с таким историческим явлением, как капитализм, породившим большинство современных общественных противоречий.
Осложняет этот переход архаическая ограниченность доминирующих субъектов мировой политики политической формой государства и логикой развертывания его партикулярных интересов во взаимодействии с другими государствами, в то время как капиталистическая мироэкономика давно является транснациональной [14. С. 47-48]. Поэтому надстройка мироэкономики до мирополитики, осуществляемой в интересах всего человечества, предполагает объективное усиление возможностей политических субъектов, выходящих в своей целерациональной деятельности за пределы выгод и издержек отдельных национальных сообществ.
Наконец, фундаментальной проблемой является то, что борьба за ренту становится ключевым политическим взаимодействием внутри позднемодерного общества. Это соперничество разнообразных меньшинств за справедливое перераспределение ресурсов и технические изменения институционального политического дизайна не затрагивает самой системы идеологических координат позднего капитализма и модерна, остающихся неизменными.
В результате цели и изменения, которых добиваются шизофренические субъекты, остаются довольно поверхностными. Эти изменения не разрешают, а лишь усугубляют и маскируют противоречия социальной структуры позднемодерного общества. Нерешаемые конфликты лишь компенсируются рентными раздачами без устранения порождающих их структурных причин. В результате поздний модерн остается глобально безальтернативным проектом, устраивающим большинство человечества даже в условиях прекращения видимого поступательного улучшения их жизненных условий.
Терпимость к этому проекту прямо обусловлена отсутствием:
а) горизонта утопий;
б) исторической перспективы;
в) ослаблением группового, классового самосознания новых социальных групп и их представлений о политической повседневности.
Возврат политической субъектности в позднемодерном обществе будет прямо связан с воскрешением истории, утопий и превращением разрозненных групп прекариата в новый политической класс для себя, когда ухудшающиеся жизненные перспективы и закрытие разнообразных возможностей для самореализации побудят его к коллективному политическому действию во имя общего будущего и прогресса для всех.
Это действие будет ориентировано не на популистский дискурс восстановления справедливости, но на пересмотр системы идеологических координат политического проекта позднего (глобального) модерна в пользу его альтернатив, когда господство шизофренической потребительской культуры, на котором основана легитимация существующего политического порядка, будет поколеблено новыми историческими, технологическими, экологическими и иными вызовами человечеству.
И тогда шизофреническое сознание рентных групп и сословий, укрепляющихся в том числе в силу объективных экономических тенденций общества без массового труда и экономического роста, получит шанс вернуться в реальность. В мир, в котором ветер истории сорвет с их глаз временную завесу постмодернистской культуры и вернет новым прекариям настоящую политическую субъектность как способность к классовой тотализации политического.
Литература
1. Мартьянов В.С. Политические пределы homo economicus // Общественные науки и современность. 2017. № 2. С. 104-118.
2. Джеймисон Ф. Удовольствие: политический вопрос // Логос. 2015. № 1. С. 1-22.
3. ИвановД.В. Виртуализация общества. СПб.: Петербургское востоковедение, 2000. 96 с.
4. Jameson F. Postmodernism, or, The Cultural Logic of Late Capitalism. Durham : Duke University Press, 1992. 461 p.
5. Jameson F. The Politics of Utopia [Electronic resource] // Libcom.org : site. Electronic data. Oct. 7.2010. URL:http://libcom.org/library/politics-utopia-frederic-jameson (access date: 25.09.2017).
6. Фишман Л.Г. Популизм - это надолго // Полис. Политические исследования. 2017. № 3. С. 55-70.
7. Пикетти Т. Капитал в XXI веке. М. : Ад Маргинем, 2016. 592 с.
8. Миланович Б. Глобальное неравенство : Новый подход для эпохи глобализации. М. : Изд. Инст. Гайдара, 2017. 460 с.
9. Фишман Л.Г. Закат «общества труда»: современная идеологическая констелляция // По- лития. 2016. № 3. С.116-129.
10. Россия в поисках идеологий / под ред. В.С. Мартьянова, Л.Г. Фишмана. М. : Полит. энцикл., 2016. 334 с.
11. Панкевич Н.В. Логика коллективных политических действий в условиях глобализации // Вестник НГУ. Серия: Философия. 2012. Т. 10, № 3. С. 114-119.
12. Леонард М. Взаимосвязь как оружие [Электронный ресурс] // Россия в глобальной политике : сайт. Электрон. дан. М., 2016. URL: http://www.globalaflairs.ru/global-processes/ Vzai- mosvyaz-kak-oruzhie-17963 (дата обращения: 25.09.2017).
13. Мартьянов В.С. Глобальный Модерн: от мироэкономики к мирополитике // Мировая экономика и международные отношения. 2012. № 6. С. 80-89.
14. Вахрушева Е.А. Критика глобализации и антиглобалистские стратегии Фредерика Джеймисона // Полития. 2016. № 1. С. 43-53.
Referenses
1. Martianov, V.S. (2017) The Political Limits of “Homo Economicus”. Obshchestvennyye nauki i sovremennost'- Social Sciences and Contemporary World. 2. pp. 104-118. (In Russian).
2. Jameson, F. (2015) Pleasure: A Political Issue. Logos. 25(1). pp. 1-22. (In Russian).
3. Ivanov, D.V. (2000) Virtualizatsiya obshchestva [Virtualisation of Society]. St. Petersburg: Peterburgskoye Vostokovedeniye.
4. Jameson, F. (1992) Postmodernism, or, The Cultural Logic of Late Capitalism. Durham: Duke University Press.
5. Jameson, F. The Politics of Utopia. [Online] Available from: http://libcom.org/library/politics-utopia-frederic-jameson. (Accessed: 25th September 2017).
6. Fishman, L.G. (2017) Populism Will Be Long Lasting. Polis. Politicheskiye issledovaniya - Polis. Political Studies. 3. pp. 55-70. (In Russian). DOI: https://doi.org/10.17976/jpps/2017.03.04
7. Piketti, T. (2016) Kapital vXXIveke [Capital in the 21st Century]. Translated from English by A.A. Dunaev. Moscow: Ad Marginem.
8. Milanovich, B. (2017) Global'noye neravenstvo. Novyy podkhod dlya epokhi globalizatsii [Global Inequality. A New Approach for the Era of Globalization]. Moscow: Gaidar Institute.
9. Fishman, L.G. (2016) Decline of “Work Society”: Current Ideological Constellation. Politiya-Politeia. 3. pp. 116-129. (In Russian).
10. Martianov, V.S & Fishman, L.G. (eds) (2016). Rossiya v poiskakh ideologiy [Russia in Search of Ideologies]. Moscow: Politicheskaya entsiklopediya.