Стоит отметить, что кладбище, которое в мифопоэтической картине мира считается нижней точкой пространственной вертикали, в художественном мире Н. Абгарян меняет свою локализацию на противоположную, становясь, наравне со священным Хачкаром, высшей точкой мироздания. Подобная трансформация связана с особенностями отношения жителей Берда к смерти, для которых между живыми и мертвыми нет существенной разницы: «Мертвый или живой - остается человеком» [4, с. 50]. Война меняет не только окружающее пространство, но и восприятие времени. Если время смерти родственников продолжает соотноситься с природными циклами: невестка Маро «погибла на третий день ливня» [4, с. 51], тело Антарам вернули, когда «время отмерило зиму и половину весны» [4, с. 67], - время живых четко фиксируется, становясь точкой отсчета трагических событий: Цатур теряет отца в четырнадцать лет и начинает измерять этапы своей жизни возрастом, в котором погиб отец («в конце февраля Цатуру исполнилось тридцать три» [4, с. 15], «столько лет, сколько было отцу, когда он уходил на фронт» [4, с. 14]); Маро исполнилось «шестьдесят два, когда погибла ее невестка» [4, с. 53], Колинанц Цовинар «было восемь лет, когда пропала ее мать» [4, с. 77] и т. д. Время войны, задающее линейные координаты жизни бердцев, включено в вечность, так как «имеет обыкновение начинаться, но не заканчивается никогда» [4, с. 174]. Поэтому основным способом преодоления травмы, нанесенной войной, становятся попытки противопоставить ему довоенный, циклический ритм существования, включив механизмы культурной памяти. По мнению Ю.М. Лотмана, «культурная память как творческий механизм не только панхронна, но и противостоит времени. Она сохраняет прошедшее как пребывающее. С точки зрения памяти, как работающего всей своей толщей механизма, прошедшее не прошло» [17, с. 674].
Одним из способов сохранения воспоминаний является желание иметь рядом с собой вещественные знаки присутствия человека на земле, связанные с национальной культурой. По мнению Я. Ассмана, предметный мир, окружающий человека, «снабжен показателем времени, который указывает не только на настоящее, но и на различные пласты прошлого» [18, с. 20]. Вещь, благодаря своей материальности и знаковой связи с ее владельцем, может одушевляться, воскрешая умершего человека в сознании близких, как это происходит в рассказе «Ковер». Пропавшая без вести мать Лусине возвращается домой тогда, когда жених ее дочери привозит сделанный ее руками ковер и «почему-то» [4, с. 66] кладет его на обеденный стол. Расположение ковра на столе имеет важное значение, поскольку «пребывание на столе означает обожествление, победу жизни над смертью» [19, с. 183]. Свидетельством того, что символическое воскрешение произошло, являются слова, с которыми бабушка Антарам обращается к ковру: «вернулась, наконец» [4, с. 64]. Возвращение ковра восстанавливает жизненный цикл, об этом свидетельствует совпадение возраста, в котором Лусине и ее мать начинают ткать ковры.
Заметим, что, если процесс изготовления вещи не перенимается будущими поколениями, ее память крайне недолговечна и умирает вместе со своим владельцем: так происходит в рассказе «Одиночество», где предметы, воспринимаемые Андро как «ненужная и бессмысленная, но значимая для матери рухлядь» [4, с. 40], погребают под собой его погибшую мать.
Вещь в художественном мире Н. Абгарян связана с именем: Лусине вплетает в узоры ковра имя матери, поэтому о ней помнят. В имени же закодирована родовая и культурная память, поскольку оно способно выражать черты человека или отсылать к событиям: фамилия рода Неменанц напоминает об их происхождении от немцев, а фамилия Крнатанц (безрукие) воскрешает подробности смерти Антарам. Неспособность продолжить род приводит к исчезновению имени: Епиме не может иметь детей, поэтому ее дед убежден: «угаснет Дидеван род».
Порождая воспоминания, имя способно преодолевать и отрицать смерть. Не случайно Агнесса и Ниник называют детей именами погибших родственников. Согласно теориям коллективной памяти здесь действуют два взаимосвязанных процесса: желание забыть, перекрыть одним воспоминанием другое («отнимая имена у мертвых, чтобы дать их живым, группа устраняет этих мертвых из своей мысли и памяти» [20, с. 207]) и стремление сохранить воспоминания («имя может жить не только в материальных памятниках, достаточно и простого звука голоса» [18, с. 66]).
Еще одним способом воскресить образы ушедших в памяти является пища. Бердцы идут на могилы умерших родственников с обязательным набором любимых теми продуктов: Цовинар берет с собой для пропавшей матери «хлеб с сыром, обязательную горсть конфет и яблоко» [4, с. 85], Мишик несет к Хачкару жене и сыну кофе, изюм, финики, чернослив, «горсть шоколадных конфет - обязательно с разной начинкой» [4, с. 115], Метаксия оставляет на могиле пасынка «ломоть домашнего хлеба» [4, с. 12].
Пробудить память способны не только имя, вещь, пища, но и запахи, являющиеся важной характеристикой пространства. Память о времени до и после войны актуализируется через запах. Ароматы мирного Берда вызывают приятные ассоциации и включены в хронотоп дома и летней природы: корова Малишка пахнет «росой и незабудками» [4, с. 61], платок матери - «солнечным теплом», платье Лусине - «душицей и раскаленным утюгом» [4, с. 66], Нунуфар - «простым мылом, сухофруктами и закваской для теста» [4, с. 181]). Запахи войны, если они и ассоциируются с природой, крайне резки и неприятны: у войны «смрадное дыхание» [4, с. 194], шакалы пахнут ею, заложник - «потом и нечистотами» [4 с. 85], вернувшийся из плена и умирающий отец Ашхен - «одиночеством и унынием» [4, с. 228], о погибших родителях Андро и Лусинэ напоминает «царапающий запах едкого сока» [4, с. 37] и «стойкий дух остропахнущих лекарств» [4, с. 66].
Поскольку война наносит человеку травму, люди пытаются не только сохранить память о мирном прошлом, но и вычеркнуть события военного настоящего из памяти. У большинства молодых, потерявших родных и не смирившихся с произошедшими изменениями, биологическое время начинает отставать или идти в обратную сторону, туда, где родовые связи еще не разорваны, а память не деформирована смертью близких. Возврат в прошлое фиксируется через проявившиеся в ожителях Берда детские черты: у Заназан, пережившей ту же трагедию, кончик косы «стянут смешной резинкой» [4, с. 4], Агнессу, потерявшую дочь, мать называет «несчастной девочкой» [4, с. 19], у Левона, чудом оставшегося жить, «низ туловища плотно обмотан пеленками» [4, с. 31], и сам он «дитя дитем» [4, с. 33], Анне двенадцать, но выглядит она девятилетней.
Старики хранят память о мирном времени несколько иначе: они слепнут, отказываясь видеть изменения, происходящие в окружающем мире. Потеряв зрение, человек начинает жить только воспоминаниями, поэтому время останавливается в одной точке или идет в обратном направлении, к тому моменту, когда мир, окружающий их, еще гармоничен. Например, старенькая мать Хорена ослепла и «проживает прошлое наоборот», «отматывает время назад» [4, с. 64] до того момента, когда ее дети были маленькими. Ничего не видит и старый Оганес, но на предложение носить очки отвечает отказом, поскольку желает сохранить в памяти не подвергшийся изменениям мир и знакомых людей. Можно говорить о том, что в художественном мире писательницы война - время остановки жизни, а период после нее - преодоление временного разрыва. Эти смыслы заложены в названии сборника «Дальше жить» и отражают восприятие времени войны самой Н. Абгарян: «это огромный отрезок, вырванный из жизни конкретного народа» [10]. цикличность время смерть абгарян род
Война разрушает не только физические, но и коммуникативные связи, поэтому память о мертвых опосредована молчанием: Лусине, вспоминая о матери, «не плакала, молчала» [4, с. 68], бабушка Цовинар «работала молча, но боль не отступала» [4, с. 80], Нузгар и Оганес «долго молчат о...» [4, с. 112], Цолак с сестрами об «Отце не говорили: каждый предпочитал думать о нем, оставшись с собой наедине» [4, с. 16], и т. д. По мнению М. Эпштейна, «невозможность говорить о чем-то делает возможным молчание о том же самом» [21, с. 179].
На наш взгляд, в текстах рассказов нежелание говорить о войне изымает трагические события из культурной памяти, но помогает сохранить в индивидуальной образы родных, делает возможным внутренний диалог с ними, создает условия для осознания их смерти и примирения с ней. Кульминация в развитии мотива молчания происходит в рассказе с одноименным названием, где нежелание говорить становится для главной героини основой сохранения памяти о погибших муже и дочери, которую она не хочет делить с матерью, радовавшейся смерти одного и причастной к гибели другой.
Стоит сказать, что отсутствие желания разговаривать с матерью не мешает Ниник с любовью и большой тщательностью выполнять каждодневную рутинную работу, заботиться о ней, сохраняя веками установившийся порядок. По мнению Я. Ассмана, «Ритуальное повторение обеспечивает единство группы во времени и в пространстве» [18, с. 60]. Не только Ниник, но и остальные герои рассказов стремятся вернуть в рамки извечного круговорота жизни, через выполнение повторяющихся действий. В ключевом рассказе сборника, который называется «Спасение», рассказывается о жизни Мариам, потерявшей всю семью, но нашедшей в себе силы жить с травмой, нанесенной войной. Для нее, как и для других жителей Берда, преодоление хаоса происходит благодаря возвращению быта в привычные рамки циклического времени. Вся жизнь Мариам подчинена определенному ритуалу, отождествляемому с молитвой о спасении: «Каждый день Мариам похож на другой, словно камни в четках ее старенькой бабушки - подмести двор, полить огород, растопить печь, замесить тесто, испечь хлеб» [4, с. 245]. Гармоничная последовательность бытовых действий приобретает онтологическое значение, становясь символом спасения мира и самого себя: «Как бы ни болела душа и как бы ни плакало сердце, береги в чистоте тот лоскут мира, что тебе доверен. Ведь ничего более для его спасения ты сделать не можешь» [4, с. 245].
Последняя часть сборника, состоящего из тридцати одного рассказа, - история о военном опыте родных Н. Абгарян и о младшей сестре, которой врачи не дают надежды на продление рода из-за психологической травмы, нанесенной военными событиями. Семья Н. Абгарян, как и остальные герои рассказов, - часть Берда, хранители памяти об истории народа, которая была разделена на «до» и «после» войны, оставившей след в судьбе и воспоминаниях каждого из них. Война страшна, непредсказуема, стремительна, она разрушает исконные связи между поколениями, которые Н. Абгарян называет «разорванные объятия» [4, с. 253], и уничтожает веру в будущее. Но «жизнь всегда побеждает смерть» [4, с. 252], поэтому и рождается у Соны сын как символ восстановления разорванного цикла и надежды на спасение.
Список литературы
1. Биргер Л. Наринэ Абгарян «Дальше жить». URL: https://horoshiv-text.ru/talks/21/96/3076/# = (дата обращения: 07.02.2019).
2. Смолина Н.Ю. Художественная картина мира в поэме А.А. Блока «Возмездие»: структура и семантика: автореф. дис. ... канд. филол. наук. Абакан, 2009.
3. Галстян Е.Г. Армянско-русский словарь. URL: https ://bararanonline. com/армянско-русский-словарь (дата обращения: 07.02.2019).
4. Абгарян Н.Ю. Дальше жить. М.: АСТ, 2018. 252 с.
5. Павлова Н.И. Память, род, семья как базовые концепты современной прозы (на примере творчества Наринэ Абгарян) // Вестник Тверского государственного технического университета. Серия: Науки об обществе и гуманитарные науки. Тверь: Тверской технический государственный университет, 2017. № 3. С. 113-120.
6. Успенский Б.А. Избранные труды. Семиотика истории. Семиотика культуры. М.: «Гнозис», 1994. Т. 1. 432 с.
7. ЛихачевД.С. Письма о добром. М.: Наука; СПб.: Логос, 2006. 315 с.
8. Топоров В.Н. Мировое дерево: Универсальные знаковые комплексы. М.: Рукописные памятники Древней Руси, 2010. Т. 1. 448 с.
9. Довлатбекян А.А. Тенденции и традиции развития хачкаров в контексте народной культуры Армении: автореф. дис. ... канд. искусствоведения. М., 2005.
10. Данилова А. Наринэ Абгарян: Если ты услышал звук выстрела, значит, ты жив. URL: https://www. pravmir.ru/narine-abgarvan-esli-tvi-uslvishal-zvuk-vvistrela-znachit-tvi-zhiv/ (дата обращения: 01.02.2019).
11. Цатурян Е.И. Хронотоп автобиографического романа (на материале трилогии Н. Абгарян «Маню- ня») // PHILOLOGY. Волгоград: «Научное обозрение», 2017. № 1 (7). С. 32-35.
12. Ретривкина О.М. Ретро как один из способов организации межкультурной коммуникации в творчестве Н. Абгарян // Вестник Московского государственного лингвистического университета. Гуманитарные науки. М., 2018. № 809. С. 293-302.
13. Бахтин М.М. Формы времени и хронотопа в романе. Очерки по исторической поэтике // Вопросы литературы и эстетики. Исследования разных лет. М.: Худ. лит., 1975. С. 234-407.
14. Этимологический словарь русского языка / сост. Г.А. Крылов. СПб.: ООО «Полиграфуслуги», 2005. 432 с.
15. Быстрова Я.В. Символика строения дома: социокультурный смысл // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 17. Философия. Конфликтология. Культурология. Религиоведение. 2015. Т. 17. № 4. C. 102-111.
16. Леонтьев Э.П. «Город мертвых» в творчестве И. Бунина: попытка осмысления символического значения кладбища // Культура и текст. Барнаул, 2005. № 8. С. 33-39
17. Лотман Ю.М. Память в культурологическом освещении // Семиосфера. СПб.: Искусство-СПБ, 2004. С. 673-676.
18. Ассман Я. Культурная память: Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности / пер. с нем. М.М. Сокольской. М.: Языки славянской культуры, 2004. 368 с.
19. Фрейденберг О.М. Поэтика сюжета и жанра. М.: Лабиринт, 1997. 448 с.
20. Хальбвакс М. Социальные рамки памяти / пер. с фр. и вступ. ст. С.Н. Зенкина. М.: Новое изд-во, 2007. 348 с.
21. ЭпштейнМ.Н. Слово и молчание: Метафизика русской литературы. М.: Высш. шк., 2006. 559 с.