Маловероятно, что Ю. Джоласу были известны какие-то из программных текстов раннего русского футуризма 1910-х гг., в которых используются формулы «революция духа», «революция слова» и т. п., хотя дух русской революции авангарда, несомненно, был ему знаком и близок. Скорее же всего, к тому, чтобы воспользоваться «революционным» лексиконом, его подтолкнул соратник Андре Бретон, основавший в 1924 г. свой журнал «Сюрреалистическая революция». Содержимое выпусков «transition» во многом определялось симпатией Джоласа к сюрреалистическому движению, а некоторые критики даже именовали его журнал «органом сюрреализма». Таким образом, связь бретоновской революционной метафорики с формулой Джоласа «революция языка» наиболее вероятна. Между тем Джолас неоднократно высказывался в том ключе, что сюрреалисты не дошли до состояния «революции языка», к которому приблизился лишь Джойс. Так или иначе, концепт революция у Джоласа имеет как политические, так и артистические импликации. Но главенствующим объектом революционизации для него выступает только язык. «Революция» языка, с его точки зрения, реализует двойной исторический смысл понятия: это одновременно и «переворот», нарушение конвенций, и «поворот на новом цикле вращения», возврат к первоначальным стадиям языковой эволюции на новом витке авангардной культуры ХХ в. Подробнее об историческом контексте концепта революция в культуре начала ХХ в. см. в статье [Фещенко, 2014].
Задача поэта, как об этом говорится в «Декларации» Ю. Джоласа, состоит в том, чтобы «разложить первичную материю слов» (Ibid.). «Галлюцинации слова» Артюра Рембо упоминаются здесь с целью подчеркнуть ритмическую природу «революционизированного» языка. Некоторые из утверждений этого манифеста могут показаться неоригинальными и устаревшими к моменту их обнародования (конец 1920-х гг.) - например, призыв «не обращать внимание на существующие грамматические и синтаксические нормы (Jolas, 2009, p. 112). Итальянские и русские футуристы возвещали об этих принципах еще за двадцать лет до того. Однако чтобы революция слова свершилась наконец и в английском языке, потребовалась пара десятилетий. На многочисленных страницах «transition» этот «запоздалый» в европейском масштабе, но необходимый прорыв был осуществлен уже на новом концептуальном и метафизическом уровне. «Революция языка» по Джоласу вовлекала в свою орбиту всевозможные новации и эксперименты со словом позднеавангардного периода (конец 1920-х - конец 1930-х гг.).
«Вертикальная поэзия» как «революционное отношение к слову»
Ю. Джолас прояснял и эксплицировал свое «революционное» отношение к поэтическому языку в более поздних статьях в «transition». В частности, вышла серия текстов о «вертикальном» измерении новой поэзии. В манифесте 1932 г. «Вертикальная поэзия» (подписанном среди прочих Хансом Арпом и Сэмюэлем Беккетом) говорится о «герметичном языке», изобретаемом в творческом акте. Язык этот - «мантический инструмент», выражающий «революционное отношение к слову и синтаксису» (Ibid., p. 266-267). Поэты создают свои собственные языки, подчеркивает Джолас. Необходимо разрушать правила грамматики и лексической сочетаемости, настаивает он. Языковые изменения в истории человечества, поясняет он, всегда подстегивались инстинктивной деятельностью индивидуумов. Многие из лингвистов его времени, пожалуй, не согласились бы с подобными утверждениями. По общему признанию ученых, языковые изменения и языковая креативность возможны только в результате коллективной деятельности всех людей, говорящих на конкретном языке. Однако Джолас не соглашается с такими воззрениями и называет считающих так филологов «педантичными семасеологами». Поэт же может быть демиургом, как утверждается в манифесте «Логос»: «В стремлении к гибкости и свободе своего языка он волен создавать свои собственные законы» (Ibid., p. 182). И законы эти могут нарушаться на всех уровнях языка.
Ю. Джолас мог быть осведомлен о новых тенденциях в языкознании своего времени - времени логического позитивизма, бихевиористского дескриптивизма и грамматического структурализма. Большинство представителей этой парадигмы игнорировали специфичность языка поэзии - тот факт, что поэзия представляет собой подсистему языка или даже «надъязык». Полемизируя с научными концепциями, Джолас постулирует особый статус поэтического языка в состоянии эксперимента. Фотографические, утилитаристские концепции языка не устраивают его. Слова в поэзии принадлежат реальности, не относящейся к словарям или грамматическим справочникам, пишет он. Нужна творческая грамматика, нужен пересозданный язык: «Грамматика - не статичная вещь. Современные поэты культивируют динамизм внутренней, алогичной грамматики» (Ibid., p. 164). Джо- лас непрестанно акцентирует первородный характер того, что он называет «орфическим языком поэзии» и «новым символическим языком». И опять-таки в ход идут духовные обертона концепта революция: «Поэт, возвращающий языку его пре-логические функции, воссоздающий язык в виде орфического знака, совершает духовный переворот - единственный переворот, достойный осуществления в наше время» (Ibid., p. 162). Языку необходимо придать медиумистическую функцию, он должен быть заряжен духом литургии и литании, утверждается в одном из манифестов. Для подкрепления своих положений в трактате «Язык ночи» (1932) Джолас делает несколько важных культурных референций. Во-первых, к Новалису, среди «Фрагментов» которого есть загадочная запись «Язык - это Дельфийский оракул». Во-вторых, к другому немецкому романтику Францу Баадеру и его заметкам о «языке сновидений». И наконец, к Юстинусу Кернеру, немецкому поэту и медику, описавшему в своей книге «Ясновидящая из Преворста» случай сомнамбулизма [Jolas, 2009, p. 156]. Как кажется, именно в этом контексте романтических теорий «высшего языка» Джолас обосновывает формулу «болезнь языка». Наличный язык в его представлении находится в состоянии болезненной анемии и тяжелого кризиса, и только новая поэзия способна «вылечить» язык от этого состояния.
Трансатлантический «универсальный язык»
Выход из кризиса языка видится Ю. Джоласу в создании универсального языка на базе сближения существующих языков по обе стороны Атлантики. Очертания такого языка, по его мнению, уже маячили на страницах журнала «transition» в языковой революции, провозглашенной им. Лучшими примерами такого чаемо- го интеръязыка можно считать тексты позднего Джойса и в определенной степени межъязыковые эксперименты в поэзии самого главного редактора. В обширном трактате «Язык ночи» Джолас предпринимает экскурс в эволюцию такого рода мультилингвальной поэзии от Малларме до Арпа. Упадок в литературе связывается им с «разложением языка». Поэтому, утверждает он, радикальная перестройка языка - необходимая предпосылка революции в поэтическом языке. Джолас предпринимает подробный экскурс в историю и предысторию этой «латентной» революции, от Шекспира и Ронсара - до Г. Стайн и, естественно, Джойса, особо останавливаясь на случаях мультилингвизма и изобретенных языков в авангардной поэзии. «Вертикальный язык», о котором здесь пророчествуется, должен стать поистине международным языком. Новые поэты создадут такой «язык ночи», а «вертикальный характер языка может быть восстановлен только посредством революционного отношения к функции языка как творческого акта» (Ibid., p. 159) (см. также его манифест «Что такое революция языка?»). В поисках «словаря XXI века» Джолас публикует отдельно два воззвания: к новому «языку символов» и к новому «языку общения» (Ibid., p. 162-163).
Позднее, уже за пару лет до начала Второй мировой войны, Джолас публикует серию статей о «евроамериканском», или «трансатлантическом», языке будущего как средстве творческого поиска и общения. Лингвистическая реформа уже происходит в американском обществе, пишет Джолас в конце 1930-х, ссылаясь на книгу журналиста Г. Менкена «Американский язык» (Ibid., p. 178). Задача поэтов, по Джоласу, - интенсифицировать и расширить эту тенденцию. Этой цели может соответствовать «атлантический», «тигельный» язык (т. е. связанный с «плавильным тиглем» культур и языков), созданный в условиях межрасового синтеза, имеющего место в Соединенных Штатах в 1930-е гг. Возможный новый язык будет «надъязыком межконтинентального творчества» [Ibid., p. 174] и будет строиться, предполагает он, на основе американского варианта английского языка с вкраплениями и интерференциями из других языков, смежных с атлантическими берегами. В редакционной статье «Раса и язык» идет речь о формировании такого языка: «Языковые мутации, происходящие в настоящее время на американском континенте, возбуждают воображение поэта, исследующего новые возможности творческого самовыражения. Он может смешивать основные европейские языки, а также языковые останки древних форм речи со сверхъязыком, основу которого на североамериканском континенте, например, можно было бы представить как язык выраженно евроамериканский. На нем уже говорят во всех крупных городах Америки, где англосаксонские и иностранные слова все больше и больше перемешиваются друг с другом» (Ibid.). На таком многоязычии написана и часть его собственных стихотворений: «Я изобрел собственный атлантический (выделено Ю. Дожласом. - О. С., В. Ф.) язык. Я открыл многоязычную форму поэзии, которая соответствует моей внутренней потребности в выражении языкового монизма, который был моим органическим образом мышления» (Jolas, 2009, p. 178).
В манифестах, посвященных революции языка, «языку ночи» и «универсальному языку», Ю. Джолас утверждает, что «кризис коммуникативных функций языка представляет собой препятствие на пути создания новой вселенной» и характеризует все современные человеческие отношения (Ibid., p. 141). Для того чтобы преодолеть окружающий хаос, Джолас предлагает новый способ коммуникации, основанный на «языке ночи», который «сможет привести к межконтинентальному синтезу внутреннего и внешнего языка» и который «будет танцевать и петь “troisiиme oeil Третий глаз (фр.).”, скрепляя расы в невероятном единстве» (Ibid., p. 285). В манифесте-призыве «Внимание: разыскивается новый коммуникативный язык!» (1932) выразилось стремление Джоласа противостоять наступившему «неврозу языка» и осознание необходимости повышения его коммуникативного потенциала, который был доступен древним людям и оказался сокрыт в современном сознании как «универсальный язык».
Универсальный язык Ю. Джоласа представляет собой проект, во-первых направленный на смешивание «всех разговорных языков современной Америки» (Ibid., p. 178); во-вторых, это «межконтинентальный синтез внешнего и внутреннего языков», способный выразить коллективное бессознательное человечества (Ibid., p. 285); в-третьих, Джолас позиционирует многоязычие не только как соединение языков, но и как трансформацию самой основы языка под воздействием разных культур См. об этом в статьях: [Perloff, 1998; Kiefer, 2002].; более того, в основе этой трансформации лежит теория Джоласа о поэтическом основании универсального языка, которое представляет собой «магический компост», постоянно меняющий и развивающий все языковые уровни; и наконец, универсальный язык приводит в движение не только тектонические вербальные пласты, но и влияет на сознание носителей языка, инициируя лингвокреативную деятельность и порождая новые формы коммуникации.
В эпоху Просвещения выделялись два основных подхода, на которых в дальнейшем основывались универсальные языки: от Р. Декарта, который постулировал значимость логической классификации, основанной на принципах семантического разложения, и от М. Мерсенна, для которого основным принципом создания «изобразительного», художественного языка становится априорная очевидность составляющих элементов языка [Перцова, 2000, с. 361]. Здесь можно отметить, что Джолас, безусловно, ориентировался на второй подход, когда создавал свои декларации, посвященные созданию поэтического «герметического языка». Так, в манифесте «Язык ночи» Джолас заявляет, что «его [языка] изначальная основа состоит из образов, множественность которых напрямую зависит от психического потенциала владельца. Здесь и происходит эмоциональное слияние. Каждый образ пытается найти новую связь с другим образом. Мы становимся свидетелями рождения слова как символа некого образа» (Jolas, 2009, p. 158159). С одной стороны, можно найти переклички между идеей М. Мерсенна о создании новой органической языковой системы, основанной на априорном наличии языковых составляющих, и попытками Джоласа обновить утраченное единство слова и изображения, когда искусство было «прежде всего единством и синтезом» (Ibid., p. 155). Тем не менее если язык Мерсенна был основан на прямой корреляции между фонетической и семантической структурой слова, то в языке Джоласа отсутствовала изначально заданная связь означаемого / означающего, которая должна была каждый раз заново извлекаться из «изначальной основы» в актуальной ситуации «вертигральной» коммуникации. Это возрождение «окаменевшего» слова и его синестетическое восприятие связано со стремлением Джоласа вернуться к языку Адама «и к полноценному коммуникативному опыту, распространенному до высокомерия Вавилонской башни» (Jolas, 2009, p. 130).
Экономическая глобализация и возросшая в конце XIX в. необходимость интернационального общения стимулировали развитие так называемых универсальных или международных вспомогательных языков. Например, в основу сконструированных в 1880-е гг. эсперанто и волапюка были взяты европейские и, в частности, романские языки. Во второй половине 1920-х - 1930-х гг., когда не только были живы воспоминания о Первой мировой войне, но, более того, в социуме витало ощущение неизбежности новой войны, «универсальный язык» понимался также как способ избежать новой катастрофы. Движимый мирными целями, американский лингвист Ч. К. Огден, создатель «международного вспомогательного языка» (International Auxiliary Language) или «бейсик-инглиш» (1925), заявлял: «Сегодня так называемые национальные барьеры - это, прежде всего, языковые барьеры. Отсутствие единого средства коммуникации - это главная помеха к международному пониманию и, соответственно, основная причина Войны» [Ogden, 1934, p. 18].
С другой стороны, стремление выразить новую, динамичную реальность и преодолеть сковывающие человечество языковые границы стало стимулом для формирования теорий международных языков рядом философов и поэтов ХХ в. Эти идеи реализовались в теориях совершенного языка русских и американских авангардистов, в поисках немецких экспрессионистов - lingua romana Стефана Георге, эксперименты Августа Штрамма, - в концепции «языка будущего» Фернандо Пессоа и др. Стремление к формированию совершенного языка в аспекте теорий перевода представлено в философских концепциях «чистого языка» В. Беньямина («Задача переводчика», 1923), повлиявшего на теории Ж. Деррида («Вавилонские башни», 1985) и У. Эко («Эко У. Сказать почти то же самое. Опыты о переводе», 2001). Ю. Джолас уделял особое внимание поэтическим экспериментам В. Беньямина, П. Элюара, А. Мишо, С. Георге и А. Штрамма, связанным с изобретением новых языков. Однако наиболее последовательным в реализации этого проекта был сам Джолас, а также русские футуристы Подробнее о сопоставлении «вселенского» языка В. Хлебникова и «универсального» языка Джоласа см. в статье [Соколова, 2015]..
От «вертикального языка» - к «вертигрализму» в коммуникации
На основе понятия «вертикального языка» Ю. Джоласом было предложено также два других понятия: «вертикальная поэзия» и «вертигрализм». Он предложил заменить слово vertical неологизмом в джойсовском духе vertigral. Ведь vertigral сочетает в себе vertical, integral и Graal, т. е. вертикальность, интеграль- ность и граальность (от «чаша Грааля»). Смысл «вертикальной интеграции» творческих усилий, согласно Джоласу, в том и состоит, чтобы объединяться не по внешним признакам, а по внутренним, духовным свойствам объединяющихся: «Дорога к синтезу, к истинному коллективизму, лежит через сообщество и со-общение духовных индивидуумов, движущихся совместно к новой мифологической реальности» (Jolas, 2009, p. 267).