Концепция «вертиграли» Джоласа может быть интерпретирована и в коммуникативном аспекте как особого рода «вертигральная» коммуникация. К особенностям «вертигральной» коммуникации относятся, во-первых, такое нарушение связей внутри знаковой системы и в коммуникативной ситуации, которое определяется отрицанием языковых и коммуникативных конвенций. Джолас определяет прагматический аспект нового языка следующим образом: «Таким образом, поэт сражается за придание слову метафизического характера, что является его основной задачей. Он разрушает рациональные основы языка. Он освобождает прагматический аспект от цепей, его сковавших. Вертикальный язык - это поистине международный язык» (Jolas, 2009, p. 160).
Во-вторых, важно то, что международный язык создается не посредством организации новых связей, но через освобождение языка от существующих грамматических и семиотических связей. Это объединение разных языков, которое происходит на уровне подсознания и оказывает влияние на самое основание языка и сознание говорящих. Производство и интерпретация высказываний в универсальном языке происходят, когда носитель отказывается от желания формировать новую абстрактную систему языковых уровней, подобную эсперанто, волапюку и др., вместо этого создавая новую, органическую языковую систему. Универсальный язык Джоласа был сформирован в духе постструктуралистской лингвистики задолго до теорий Л. Витгенштейна и Дж. Остина.
Опираясь на стандартную коммуникативную модель Р. Якобсона (рис. 1), согласно которой сообщение в определенной форме посылается отправителем получателю с использованием того или иного коммуникативного канала и посредством информационного кода, мы можем представить «вертигральную» коммуникативную модель (рис. 2).
Здесь бессознательное действует в роли отправителя, сознание - в роли получателя, универсальное слово выступает в роли языка, код - это «орфическое творчество», или «творческий эксперимент», а контакт - это «граница», которая организует процесс кодирования / декодирования информации, от внутреннего - к внешнему.
Одной из важнейших основ универсального языка Ю. Джоласа, а также «вертигральной» коммуникации, является принцип лингвокреативного производства окказиональных форм и значений посредством пересмотра и реструктурирования общих формальных и семантических связей, как внутри языковой единицы, так и вне ее, включая целое предложение и текст. Таким образом, отправитель сознательно выбирает альтернативные нетрадиционные способы описания объекта в процессе построения образа в высказываниях универсального языка, что приводит к понижению релевантности высказывания. Согласно теории релевантности Д. Спербера и Д. Уилсон, чем больше усилий затрачивается на обработку сообщения, тем ниже его релевантность для индивида [Wilson, Sperber, 2006, p. 252].
Рис. 1. Коммуникативная модель Р. Якобсона Fig. 1. Roman Jakobson's model of communication
Рис. 2. «Вертигральная» коммуникативная модель по Ю. Джоласу Fig. 2. Eugene Jolas' “vertigral” communication model
Таким образом, понижение релевантности в текстах Джоласа приводит к повышению усилий получателей и стимулирует лингвокреативность.
Значительную роль в концепции «вертигральной» коммуникации играет неоми- фологическая теория. Согласно Ю. Джоласу, восхождение к мифологическому сознанию возможно посредством обращения к бессознательному, что позволяет достичь особого понимания новых слов. Более того, обращение к мифологическому сознанию дает возможность «воскресить» слово и вернуться к слову-мифу. Сходная идея была сформулирована в статье «Воскрешение слова» (1914) В. Шкловского, который говорил о том, что использование мертвых слов приводит к автоматизации речи и жизни, и, напротив, только искусство дает нам возможность вернуть забытое ощущение жизни - в слове и реальности. В то же время Джолас отмечает роль поэта как создателя нового языка, новой коммуникации и нового человечества: «В итоге язык снова станет первобытной и священной символьной системой. Он будет наполнен до краев величайшими чудесами жизни. Он станет матерью сакрального отношения к божественным сущностям. А поэт, возвращая языку его дологическую функцию, совершает духовную революцию - единственную революцию, которую стоит совершать сейчас» (Jolas, 2009, p. 161).
Еще одной ипостасью универсального языка является «язык ночи», концептуализируя который, Ю. Джолас придает большое значение снам. Особенность прагматики сновидений заключается в том, что они стирают грань между вымыслом и действительностью. Текст и реальность могут перемещаться из одного состояния в другое, нейтрализуя друг друга и сам процесс перехода. Вселенная Джоласа - это «ночная империя дологического» без каких-либо классических «строгих канонических стандартов», где сознание воспринимается как «поток», порождающий «дологичные» слова органического языка (Ibid., p. 155). Соответственно, язык оказывается посредником, в котором не только организуются связи означаемого и означающего, но также и формируется реальность. То же самое происходит и на уровне прагматики: язык инициирует лингвокреативную деятельность, выступая в этом отношении не только как инструмент, но и как равноправный участник общения.
Языковые средства универсализации в «вертикальной поэзии»
Для поэзии Ю. Джоласа характерна повышенная семантическая насыщенность и концентрация прагматического эффекта высказывания, что достигается с помощью обнажения деривационных связей в аспекте межъязыкового взаимодействия. Рассматривая английский как «идеальный язык» международного общения, Джо- лас стремится к его «космополитизации» и разрабатывает различные приемы языковой универсализации. Так, поэт использует прием редукции диакритических знаков, осуществляя компрессию смыслов и - шире - языков в границах одного слова. Написание французских слов без диакритиков выражает тенденцию к универсализации и синтезу языков: stupefiant (фр. stupйfiant `изумительный, поразительный'), eglogue (фр. йglogue `эклога'), menestrel (фр. mйnestrel, `менестрель'). В ряде случае глобализация достигается с помощью транскрибирования заимствований с использованием орфографической системы английского языка как обладающего более универсальной системой письма. Так, Джолас записывает умляуты с помощью диграфов: troymer (нем. Trдumer `мечтатель'), haende (нем. Hдnde `кисти рук'). В семантическом отношении возможности раскрытия большего количества коннотативных связей возникают при образовании слова с помощью так называемой межъязыковой контаминации, когда в новообразовании сохраняются следы обоих компонентов, относящихся к разным языкам: larms (фр. larmes `слезы'; фр. les + англ. arms `оружие'), clirrs (англ. clear `очищать, освобождать'; фр. clair `ясный'). Употребление окказиональных форм сочетается с интересом к архаическим формам. В тексте «Rфdeur» (`Бродяга') поэт использует форму устаревшего второго лица единственного числа Waitest, tremblest, которая, однако, сочетается в тексте не с устаревшим местоимением thou `ты', а с современной формой you. Включение в текст латинских выражений: This dies irea `Это день гнева' позволяет провести параллель с макаронической поэзией:
I mute in rain wind crow darkling Nowhere stop you walkst in fir Haende tasten apportez-moi du vin Icy sleep the spider run (Rutra, 1927, p. 144).
Согласно лингвистической концепции Джоласа, новый язык должен привести не только к формированию интернационального единства, но и «человека нового типа». Развивая фрейдистскую и юнгианскую теории, он подчеркивает, что в новом человеке индивидуальное и коллективное должны слиться воедино, как сознательное и бессознательное, переходя на заключительной стадии в состояние универсального. При этом сдерживающим фактором, не позволяющим человечеству развиваться в гармоничной целостности, объявляются автономные языки, которые должны быть разрушены.
Репрезентация «вертигрального» субъекта в поэтическом тексте
Ю. Джолас формирует новые принципы организации коммуникативного процесса, в основе которых лежит необходимость подсознательной, сверхсубъектной интеракции, перемещенной из внешней по отношению к реципиенту коммуникативной ситуации - внутрь. Стандартная коммуникация сменяется характерной для поэзии автокоммуникацией, сближаемой в свою очередь с универсальной коммуникацией. Одной из форм такой коммуникативной модели, комбинирующей автокоммуникацию и универсальную коммуникацию, можно назвать «диалог» между Джоласом и его гетеронимом - Тео Рутрой, от имени которого, как упоминалось выше, были опубликованы многоязычные тексты Джоласа. Тео Рутра становится alter ego самого поэта, именем которого Джолас не только подписывает тексты, но и создает его биографию: «Чешский эмигрант, живущий в Бруклине», «репортер в джунглях Миртл-Авеню» (Jolas, 1998, p. 109). Выход за границы индивидуального на уровень сверхиндивидуального духовного единения коммуникантов осмысляется Джоласом в контексте неомифологической теории.
Интенция на преодоление дискретных индивидуальностей реализуется в поэтике Джоласа посредством специфического дейксиса, где говорящий обозначается местоимением не I, а we:
We will return to a forest primeval
our nerves are tired of autos and mills
we will sink in to golden wine flames
our hands will build cubes of silence
we will listen to winds of down (Jolas, 1926, p. 20).
Мы у Джоласа - это группа пилигримов, идущих в поисках нового языка и новой реальности. Инклюзивное мы маркирует, с одной стороны, пресуппозицию выражения сообщения говорящим от имени других, а с другой - стремление говорящего обособить себя и того, кто способен, вступив в диалог, стать частью мы, от остального человечества:
We said good-bye to Europe and we bent our heads harmonicas and violins and harps on a blue quay (Ibid., p. 27).
Ролевой субъект у Джоласа может выступать в разных амплуа - пилигрима, иммигранта, репортера, человека границы, но дейктическим центром часто является именно инклюзивное множество.
Описание сверхиндивидуальной сакральной группы, достигшей коммуникативного и духовного единения, выражается также посредством множественного числа («Reporters», «Ode to the Frontiermen», «Myth of Migrations») и абстрактных существительных, обозначающих отвлеченные понятия («Pilgrimage»). Язык и слово выступают у Джоласа как равноправные участники коммуникации, также становясь частью инклюзивного мы: My words were at war; My father-words came back; My motherwords went to the young spring; My America-words turned inward; My words amerigrated; Word-Men.
Специфика структуры лирического субъекта Ю. Джоласа связана с особенностью дейктической организации текстов, для которых особое значение имеет пограничная локализация дейктического центра. Граница оказывается биографически важна для Джоласа, который вырос на Рейне, между Францией и Германией (о значении границы у Джоласа также см. [Kelbert, 2015]). Но в художественной системе Джоласа граница - это уже не черта, которая очерчивает пространство; она подчеркивает пограничность пространства - географического и вербального. Граница концептуализируется, понимаясь в самых разных значениях: это граница географическая, эстетическая граница, граница внешнего и внутреннего, индивидуального и коллективного, выражающаяся в слиянии их в единой «верти- грали». Слово как граница наделяется особой перформативностью, способностью трансформировать реальность через преодоление референциального разрыва между словом и реальностью:
When I was a child I always heard a word frontier
To me it was always a huge and mildewed wall
A titanic wall that run along the horizon
That hid the other world lying far away («Skyscrapers») Eugene and Maria Jolas Papers. Beinecke Rare Book and Manuscript Library, New Haven, CT. Box 18. Folder 328.;
I would like to cry one word Frontier
I carry it in myself
Lake a malevolent heritage
Like a tranced music («Return to a Frontier») Ibid. Box 19. Folder 341..
Лиминальный принцип организации субъекта определяется движением не столько по горизонтали, сколько по вертикали, или «вертиграли», поскольку это интериоризация: от поверхностного «невротического» языка - вглубь, к синтетической межязыковой общности «языка ночи», коммуникативная функция которого реализуется в сверхиндивидуальном слиянии всех участников «вертигральной» коммуникации. Интериоризация у Джоласа представляет собой движение по референциальной оси от физиологического называния границы как слова (I would like to cry one word) до ее внутреннего переживания: субъект Джоласа несет в себе границу, как враждебное наследие, как экстатическую музыку. Такой субъект, несущий в себе границу, сам входит в пограничное состояние, становясь медиумом между миром объектов и универсальным миром. Он сам становится «вер- тигралью»:
0 frontiermen o wanderers
1 greet you
Bordermen of the world («Ode to the Frontiermen») Ibid. Box 18. Folder 330..
Категория пограничности формируется с помощью средств разных языковых уровней. Так, в текстах используется соответствующая лексика, маркирующая преодоление пространственных (frontier, cliff), временных (time cleft, «Endless return...», «Return to a Frontier») границ и границ внутри самого субъекта (frontierman, borderman). Кроме того, пограничность задается и посредством употребления наречий и концептуализации пространственных предлогов, указывающих на неопределенную протяженность локации:
O my earth
Your womb is a hymn
That arcs between day and night
Cosmos enters into
Cosmos comes from out of it (Jolas, 1938, p. 130-131).
Особенностью универсального языка Ю. Джоласа является заложенная в нем интерактивность, ориентированная на его постоянную модификацию и инициирующая лингвокреативную деятельность коммуникантов. Принципиальное отличие поэтических авангардных языков от сконструированных международных (эсперанто, волапюк и др.) заключается в том, что носитель языка получает не готовый «окаменевший» продукт, но динамичную систему, находящуюся в постоянном развитии. Интеракция представляет собой многоуровневое взаимодействие не только между участниками диалога, но и между интерактантом и языком.
Заключение
«Мировая революция языка», провозглашенная Ю. Джоласом, была идейно близка другим концепциям реформированного или революционизированного языка в 1920-е гг. и позже. Так называемый лингвистический поворот, на самом деле начавшийся ранее, на стыке XX и XXI вв., сыграл колоссальную интеллектуальную роль во всей культуре двадцатого столетия. Интерес многих интеллектуалов того времени к категориям языка, мышления и знака был беспрецедентен. Он выражался в многочисленных экспериментах, научных и художественных, по языковому строительству и языковому изобретательству. Поиски сакрального логоса и универсального языка Ю. Джоласом также были частью этого поворота к воскрешенному Логосу. Остро чувствуя языковой кризис, Джолас предложил радикальную критику языка, которая в идеале приводила бы к перестройке и пересмотру коммуникативных и символических функций языка.
Поворот к языку обрел свою завершающую идею в формуле М. Хайдеггера «Язык есть дом бытия», высказанной им в «Письме о гуманизме» 1947 г., непосредственно по окончании страшной войны. Война внесла коррективы в ход лингвистического поворота. И если в начале Второй мировой войны, в своей межъязыковой поэтической книге «Слова из потопа» Ю. Джолас (кстати, много размышлявший и писавший о Хайдеггере в те годы) еще пытается воспроизвести в стихе смешение всех возможных рас и языков на карте Европы и мира, то спустя несколько лет, к моменту окончания войны, Джолас уже не осмеливается спекулировать на своей идее универсального «пан-логоса». Война в его глазах стала воплощением падения Вавилонской башни творчества, о которой он мечтал в прежние десятилетия и о которой писал в своем романтически-авангардном журнале «transition». Сейчас ему оставалось лишь предаваться воспоминаниям о прекрасной эпохе межвоенного ренессанса в мировой и, в частности, англоамериканской авангардной культуре. Размышляя о вавилонском столпотворении языков новой авангардной литературы, он писал: «Мне казалось: вместе со скитаниями человека, испытывающего муки в этой долине кризисов и конвульсий, скитается и его язык, множество языков. <...> В предвоенные годы мы были горстью поэтов, чувствовавших это, возможно, более других, прошедших через болезненный опыт разнообразных наречий, увидевших в них прогрессирующий склероз. Некоторые из нас пытались найти радикальные решения. Мы стремились создавать новые поэтические и прозаические средства по изобретению слов, по учреждению новой, чудесной филологии. Мы были страстно увлечены межъязыковыми экспериментами... мы старались переосмыслить основные слова в порыве семантической революции, мы устремлялись обратно к первобытным, исходным значениям» (Jolas, 1998, p. 271). В этих рассуждениях всплывает метафора языка как океана - как огромного пространства, разделяющего континенты, но позволяющего их снова связать в единый, трансокеанический узел: «Язык сегодня пребывает в лихорадочном состоянии. Он плещется как океан, омывающий берега наций, оставляющий вербальные наносы то тут то там, вгрызающийся в почву пенящимися гребнями волн. Почему бы не направить язык в одно, универсальное русло? Семь лет назад я назвал этот язык будущего Атлантикой, поскольку, как мне казалось, он мог бы навести мосты между континентами и нейтрализовать проклятие Вавилона. <. > В наши дни язык, как и человек, вовлечен в обширные процессы миграции. <...> Колоссальные урбанистические сообщества, возникающие сегодня, сформируют подвижный и всеобщий язык в восторге священной коллективной речи, в бесконечном движении во времени и в пространстве» (Jolas, 1998, p. 272-273). Этими словами оканчиваются мемуары Юджина Джола- са. Ими замыкается эпоха трансатлантического авангарда, активная фаза которого протекала между двумя мировыми войнами.