Нижегородский государственный университет им. Н.И. Лобачевского, г. Нижний Новгород, Российская Федерация
Роль сентенции в историческом дискурсе "Краткой российской церковной истории" митрополита Платона (Левшина)
Николай Игоревич Солнцев
Abstract
SENTENCE ROLE IN THE HISTORICAL DISCOURSE OF THE “CONCISE RUSSIAN CHURCH HISTORY” OF METROPOLITAN PLATON (LEVSHIN)
Nikolay I. Solntsev
Lobachevsky State University of Nizhny Novgorod, Nizhny Novgorod, Russian Federation
Introduction. The article deals with the problem of emergence of analytical conclusions in Russian historical science at the turn of the 19th and 20th centuries. Based on the historiographical analysis of the text of “Concise Russian Church History” of Metropolitan Platon (Levshin) the author makes an attempt to demonstrate that scientific analytics is formed in the historical discourse through authors sentence, the deductive excursus created by the author in the process of making a text and providing the discovery of the pragmatic sense of the narrative. On the basis of the purpose of sentence in general text linguistics, the author makes an assumption that such a sentential generalization finds its way into the historical work of Metropolitan Platon through the orthodox homiletics, making the structure of authors narrative similar in a sense and purpose to a sermon. Methods. The research is based on the hermeneutic research method supplemented by the comparative historical and linguistic methods of text research. Applying the historiographical methods results in analyzing the sense and purpose of sentences in the text of historical composition of Metropolitan Platon. Analysis. The article describes a number of coincidences of some sentential generalizations suggested by Metropolitan Platon with sentences included in Karamzins “History of Russian State”. In particular, the researcher remarks the meaning coincidences of authors sentences in evaluating Russian paganism as well as in characterizing Russian society shortly before and after the Mongol-Tatar invasion. He emphasizes some differences in using authors sentences in these texts, analyses the reasons of these differences, finds out a place of sentences in every composition. Results. Finally, the researcher makes a conclusion that in spite of any differences in using sentential generalizations, in these compositions of Platon and Karamzin they form a summarizing part of their historical discourse as an inherent side of their writing styles in presenting historical material. Such a sentence becomes the first step in the formation of scientific analytics, allowing historians of the early 19 th century to rise above information of the source, divide information flows, instill scientific discoursivity to the narrative, give conceptual importance to authors conclusions.
Key words: Moscow Metropolitan Platon (Levshin), N.M. Karamzin, Russian historical school of the early 19th century, text hermeneutics, text linguistics, role of sentence in the historical discourse.
Аннотация
Статья посвящена вопросу возникновения концептуально аналитических обобщений в русской исторической науке рубежа XVTII-XIX веков. На основе историографического анализа текста «Краткой российской церковной истории» митрополита Московского Платона (Левшина) делается попытка показать, что научная аналитика формируется в историческом дискурсе через авторскую сентенцию, морализирующее отступление, формируемое автором в процессе создания текста и позволяющее раскрыть прагматическое направление повествования. Исходя из назначения сентенции в общей лингвистике текста высказывается предположение, что сентенциальные обобщения попадают в историческую работу преосвященного историка через православную гомилетику, делая структуру авторского изложения близкой по смыслу и назначению проповеди. В основу исследования положен герменевтический метод исследования, дополненный сравнительно-историческими и лингвистическими приемами исследования текстов. Результатом применения историографических методов становится анализ смысла и назначения сентенций в тексте исторического произведения митрополита Платона. В статье обозначены совпадения некоторых сентенциальных обобщений, высказанных митрополитом Платоном с авторскими сентенциями, вошедшими в «Историю государства Российского» Н.М. Карамзина. Отмечены смысловые совпадения авторских высказываний в оценках русского язычества, а также в характеристике русского общества накануне и после монголо-татарского нашествия. Подчеркнуты различия применения авторских сентенций в текстах названных произведений, дается анализ причин данного явления, выясняется место сентенции в каждом историческом произведении. В заключении делается вывод, что, несмотря на некоторую разницу в использовании сентенциальных обобщений в текстах сочинений указанных авторов, она формирует резюмирующую часть исторического дискурса как неотъемлемую черту авторского стиля в подаче исторического материала. Сентенция становится первым шагом в формировании научной аналитики, позволяющей историкам начала XIX в. подняться над информацией источника, расчленить информационные потоки, придать повествованию научную дискурсивность, сформировать концептуальность авторских выводов.
Ключевые слова: Митрополит московский Платон (Левшин), Н.М. Карамзин, русская историческая наука начала XIX в., герменевтика текста, лингвистика текста, роль сентенции в историческом дискурсе.
Введение
Петровские реформы конца XVII - начала XVIII в. радикально меняют облик России. Становление нового национального самосознания, борьба за независимость, дипломатические перипетии века дали толчок развитию исторической мысли этого времени. В работах Г.Ф. Миллера, Г.З. Байера, А.Л. Шлецера впервые разрешаются вопросы исторического источниковедения. Развернутую картину прошлого представляет «История Российская...» В.Н. Татищева. Оттачиваются приемы научной дискуссии в спорах норманистов и антинорманистов, в полемике М.М. Щербатова и И.Н. Болтина ставится вопрос оценки исторического процесса, понимания основ исторического развития.
Несмотря на эти явные успехи, история все еще видится современникам как совокупность деяний исторических лиц, а задачи работы историка зачастую не выходят за рамки фиксации положительных и отрицательных примеров прошлого [14, с. 95; 22, с. 54-55; 23, с. 64-65]. Побудительной основой действия исторической личности становится неизменная человеческая природа, особенностями которой и объясняются все тяготы исторического процесса. Подобный характер исторических представлений ХУШ в. отмечает в своей работе С.Л. Пештич. Он указывает на отсутствие в них «диалектичности и историзма» [14, с. 79]. С этим положением трудно не согласиться, историческая аналитика не нуждалась в обобщениях из-за глубокого провиденциализма представлений, характеризующих исторический процесс [11, с. 136-142]. Несмотря на то что история творится не богом, а людьми, в чем исследователи ХУШ столетия были уже единогласны, действуют исторические фигуранты все-таки по воле создателя. Это исключало сколь-либо научный анализ исторического события, сводило научное обобщение к минимуму. Недаром видный русский историк церкви митрополит Евгений (Болховитинов), характеризуя задачи историка, замечал, что «сущность истории ... представить бытия и деяния так как они были, и в том порядке как были» [17, с. 529-530].
Окончание ХУШ в. с его бурными политическими аккордами зримо поставило перед историками-исследователями задачи разрешения причин исторических событий. Традиционно считается, что первым в русской историографии к выявлению причин исторических событий подходит Н.М. Карамзин. Сформировавшись как личность в ХУШ в., он подводит черту под научно-исторической эволюцией этого столетия [22, с. 184-185]. Грядущее XIX столетие ставило совершенно новые задачи перед историком-исследователем. На первый план выходило осмысление исторического процесса через выявление казуальных связей между историческими явлениями. Выявить характер этого осмысления, показать, как и с чего начинает формироваться исторический синтез, и стало целью данной работы, новизна которой выражается в применении некоторых приемов лингвистического изучения текста в историографическом исследовании.
Метод. Статья представляет собой историографическое исследование. Это потребовало применения различных приемов и методов историографического анализа, сочетание которых соответствует принципам научной объективности и историзма. Последние дали возможность рассматривать объект исследования комплексно с историографической и источниковедческой стороны, а также позволили рассмотреть проблему во взаимосвязи с историческими процессами, проходящими в России. В основу исследования положен герменевтический метод, дополненный сравнительно-историческими и лингвистическими приемами исследования текстов. Таким образом, результат работы стал следствием применения как общенаучных, так и собственно исторических методов исследования, использованных в диалектическом единстве.
Анализ
По меткому определению А.С. Пушкина, Карамзин становится «последним летописцем» предшествующих эпох. «Своею критикой он принадлежит истории, простодушием и аповтегмами хронике» [19, с. 40], - замечает поэт. За этой красивой фразой скрывается удивительно точное наблюдение: именно апофегмы Карамзина при всей их простоте ложатся в основу исторического анализа причинно-следственных связей русской истории, многие из которых так или иначе дожили до нашего времени.
Впрочем, приоритет Н.М. Карамзина в подобном выстраивании исторического дискурса следует оспорить. В 1805 г. в Москве, в Синодальной типографии в свет выходит «Краткая церковная российская история», принадлежащая перу митрополита Московского Платона (Левшина).
Митрополит Платон являл собой знаковую фигуру как в светской, так и в церковной истории России. Законоучитель цесаревича Павла Петровича, образованнейший человек своего времени, богослов и церковный историк, реформатор духовного образования в России, царедворец и церковный иерарх, он оставляет потомкам значительное литературное наследие, состоящее из богословских и церковно-исторических трудов, проповедей, путевых заметок и обширной переписки [29, с. 406]. Не удивительно, что его личность привлекла к себе внимание многочисленных исследователей [1; 2; 4; 6; 11; 12; 19; 20; 21; 24; 25, с. 3-108; 26, с. 211-230; 27; 30].
Написанная им «Краткая российская церковная история» открыла ряд подобных произведений, публикациями которых по праву гордится XIX столетие. Работа вызвала живой интерес читающей публики и широко обсуждалась. Как часто бывает, современники не смогли дать однозначной оценки произведению. «Не история, а летопись в коей на единое лыко летоисчисления без порядка нанизаны бытия как будто вместе и калачи, и сайки, и бублики», - отозвался о работе Платона его современник и творческий конкурент, тогда еще викарный епископ Старорусский Евгений (Болховитинов) [17, с. 438]. Потомки были более благосклонны к работе. Профессор Казанской духовной академии, историк П.В. Знаменский считал труд митрополита «редким по талантливости, полным обилием фактов, метких замечаний и серьезной критики» произведением [5, с. 105]. Естественно, работу нельзя было назвать безгрешной, она несла в себе все недостатки, присущие историческим произведениям ХУШ столетия: летописную повествовательность, отсутствие периодизации и бессистемное деление на главы, несмотря на это, имела, как впоследствии отметил А.В. Карташев, «дар исторического прозрения, способность схватывать причинный смысл давно минувших событий» [9, с. 16]. Именно эта причинность, наличие в тексте подобных заключений, и делает «Краткую историю российской церкви» митрополита Платона столь значимым историческим произведением и ставит ее в один ряд с многотомным трудом Н.М. Карамзина, не только по стилю, но и по содержанию. Собственно, Платон, а не Карамзин первым прибегает к нравоучительному отступлению, как к объяснительной части повествования, которые можно определить, как апофегму или сентенцию.
Известный отечественный лингвист, специалист в области стилистики языка и лингвистики текста И.Р. Гальперин характеризует сентенцию как «такие предложения внутри высказывания, которые прерывая последовательность изложения фактов, событий, описаний представляют собой некоторые обобщения, лишь косвенно (иногда довольно отдаленно) связанные с этими фактами, событиями, описаниями» [3, с. 99]. А.П. Квятковский указывает на возможность автора через сентенцию «в открытой форме высказать свои суждения по различным вопросам, имеющим прямое или косвенное отношение к центральной теме» [10, с. 145]. Кроме того, сентенция, вводясь в ритм изложения, дробит события, приостанавливает ритм развития повествования, способствует более глубокому осмыслению описанного, поднимая представленные факты до ступени обобщения. Характерно, что именно сентенции Платона в первую очередь привлекают внимание читателя в его произведении. Именно на сюжеты, содержащие сентенциальные авторские обобщения и умозаключения, обращает внимание А.В. Карташев, давая весьма обстоятельный обзор «Краткой российской церковной истории» в своем историографическом очерке [9, с. 1516]. Не все выделенные Карташевым сюжеты обладают одинаковой сентенциальностью, однако факт их наличия говорит о зримом шаге вперед в формировании исторической аналитики через выстраивание логического перехода от частного исторического факта к его осмыслению в кратком обобщении. Так, сообщая читателю под 1227 г. о казни волхвов и ведунов в Новгороде, Платон морализирует, осуждая жителей города: «Ибо нередко от одного непросвещения и невежества, а иногда и от злобы, люди неповинные пострадали, или больше наказаны, нежели вина их заслуживала» [15, с. 117]. В другом месте он пытается дать оценку психологии предков: «Ибо таковой готовый во всем достаток, а инде и изобилие, уменьшили труд и ввели праздность, а от того расслабление душевное и телесное» [15, с. 62]. Иногда сентенция поднимается до уровня логического обобщения. Говоря о замене старых церковных книг на новые в реформенное время, Платон замечает: «А надлежало было объяснив все причины исправления книг, и представив пред очи видимые ошибки, так же оговорив, что и в старых книгах ничего церкви противного не заключается, а только находятся некоторые от переписчиков ошибки и от переводчиков неисправности» [16, с. 235]. Подобного рода обобщения достаточно широко встречаются в тексте и напрямую из логики описываемых событий не вытекают. До уровня таких понятий, как научная аналитика, исторический синтез, умозаключения Платона пока не вырастают, это и дает возможность определить их как авторскую сентенцию.
Подобный прием выстраивания текста, примененный митрополитом Платоном, вряд ли можно назвать случайным. Как проповедник Платон проявил себя уже в пору преподавания в Московской духовной академии [24, с. 30]. Еще до окончания академического курса в 1757 г. по представлению ректора академии епископа Геннадия он был назначен преподавать в академии латинский язык и российскую поэзию, при этом на него была возложена еще и обязанность катехизатора. За год пребывания в этой должности Платон сумел снискать себе славу хорошего проповедника, «способного говорить публично, при собрании людей всякого состояния» [13, с. 5]. Характерной чертой его гомилетики был дух классического рационализма. Как отмечает В.П. Зубов, Платон рассуждает «с математической последовательностью, словно доказывая теорему» [6, с. 86]. Подобный принцип ляжет в основу фактического изложения его церковной истории. Однако подводя итог исторического сюжета он, совсем в стиле ХУШ в., переходит к чувственному осмыслению события и морализаторству. Это и порождает сентенцию, через которую Платон пытается подвести читателя к правильному осознанию завершенной части повествования, сократить ненужные размышления, оставить читателя с яркой трактовкой исторического события. Подобное чувственное осмысление всегда приветствовалось в проповеди, так как именно это отличало ее в построении изложения от светской ораторской речи [18, с. 161]. Вместе со вступлением оно являлось своеобразным обрамлением проповеди, несло важную логико-психологическую нагрузку - служило завершением выступления проповедника [28, с. 109].
Достаточно много авторских обобщений, выраженных через сентенцию, присутствует в начале повествования, когда речь о идет временах, получивших в древнерусских источниках весьма скупое описание. Последнее заставляло автора дополнять отсутствующую информацию собственным утверждением, которое формировало тезис, сравнивать его с информацией источника, создавая антитезис, однако далее, следуя логике ХУШ столетия, переходить не к синтезу, а к демонстрации противоречия между первым и вторым посылами. Это и порождало сентенцию как примитивную форму синтеза, в задачу которой входило примирение этих противоположных положений.
Так, например, описывая религиозное состояние древнерусского общества до крещения, Платон отмечает: «Россия, как и все страны вселенные, находилась во тьме идо- лослужения, доколе не воссиял спасительный свет Евангелия, и не разогнал сей глубокий мрак и погибельный» [15, с. 1]. Тем самым формируется тезис, который тут же подвергается опрокидыванию. «В чем именно состояло идолопоклонство, то есть, какие существенные служения того были догматы, какие обряды, какие жертвы, какие боги, и какое каждому мнимому богу приписываемо было, прямое свойство или сила ... в точности определить трудно или невозможно» [15, с. 1]. Указанное столкновение дает возможность показать всю скудность информации источников, противоречивость указаний на языческое прошлое и пантеон богов, и через это усомниться в глубине первоначального языческого падения русского народа. Но так как представить полный религиозный вакуум данной эпохи и отсутствие каких-либо божеств было просто невозможно, Платон в качестве итога рассуждения формулирует сентенцию: «Человек по развращенной своей природе, и по многим порокам своим и беззакониям, всегда чувствовал в совести виновным перед Богом и заслуживающим Его гнев. Поэтому при всяком случае, особливо страшного явления в природе, боялся и трепетал, и ожидал за свои вины поражения мстительной Вышнего руки» [15, с. 5]. Сентенция как бы предполагала вывод, что религиозность присуща людям, без веры в бога общество существовать не может, поэтому идолопоклонство не порок, а незнание истинного бога.