Философия, по отношению к ее методу, является наукой; но она, в отличие от других наук, нацелена на формирование мировоззрения, путь к которому проходит через систематическое доказательство, и этот путь нельзя сократить ни непосредственным жизненным чувством, ни необоснованным убеждением (Курсив наш. -- Авт.) [18, c. 3].
Такой подход Тумаркина находит в мышлении Платона и Канта, двух философов, которыми она интенсивно занималась всю свою жизнь, высоко оценивая их критический метод, который, по словам Тумаркиной, «представляет нам всем нашу философскую совесть» [18, c. 3]. Эта «совесть» заключается в стремлении определить возможности и границы нашего разума прежде, чем осмеливаться «мыслить природу как некую первоначальную, универсальную целостность, из которой возможно понимать все действительное» [25, c. 95]. Анна Тумаркина подчеркивала неизменность и цельность «добросовестного» систематического метода Платона, цельность, подобную которой «едва ли можно встретить еще раз в истории философского мышления» [28, c. 107]. Платон играет основополагающую роль и во многих других работах Тумаркиной. Например, в своих размышлениях о научной психологии она выступает против доминировавшего в то время в научных кругах генетического метода, рассматривающего сознание в его развитии от низшей ступени к высшим духовным достижениям; на его место философ ставит «психологию сверху», которая стремится понять психические функции через цели и задачи, для выполнения которых эти функции были предназначены. По словам Анны Тумаркиной, это на самом деле тот же метод, который употребляет уже Платон, когда он, чтобы распознать справедливость личности, рассматривает справедливость государства и находит ее в правильном соотношении сословий, представляющих различные функции государства.
Таким образом, различные сословия в государстве Платона представлены как символы различных форм душевной деятельности, различных психологических функций. Это активно оперирующее символами и поэтому неоднозначное видение государства может быть использовано в качестве модели психических функций, ориентированных объективными задачами [18, c. 80].
Термин «объективная задача» имеет основополагающее значение для Анны Тумаркиной не только в отношении психологии. Значение объективной задачи состоит не в том, что она задана человеку кем-либо, а в том, что она признается самим человеком в ее объективном праве [18, c. 82]. В качестве примера Тумаркина обращается к математике: смысл математической задачи лежит не в том, что она была поставлена ученику учителем или учебником, а в том, что данная задача объективно отражает какой-то математическый факт. Другими словами, не «начальник» дает «подчиненному» обязанности и руководящие принципы, а, скорее, каждый человек имеет в себе самом в равной степени понимание и обязательство. По отношению к государству это означает, что демократическая система более адекватна, чем диктатура, поскольку при демократии руководящие принципы вытекают из объективной задачи -- идеи хорошего государства -- и меньше зависят от личных интересов властителей.
* * *
Мы уже говорили о том, какую мучительную боль принесли Анне Тумаркиной события Второй мировой войны. Однажды она написала: «Есть страдания, которые невозможно успокоить... и тогда мы просто плачем, оставаясь одни» [17, c. 22]. Уже после ее смерти профессор Альберт Дебруннер писал: «Хотя она мало говорила об этом, близкие люди чувствовали, как тяжело она переносила все то, что было связано с немецкой и румынской оккупацией, с депортацией и гибелью ее родных в газовых камерах» [8, с. 171]. Невозможно представить, что Тумаркина, посвятившая свою жизнь философским исследованиям, не задавалась вопросом: почему гитлеровский национал-социализм смог стать настолько могущественным и жестоким в Германии, стране великих философов? В чем заключалась особенность немецкой идеалистической философии, проявившаяся в том, что такие мыслители, как Хайдеггер, обратились к нацизму? (Немецкий политик Норберт Рёттген называет философский идеализм «счастливым случаем в истории немецкого духа», но при этом он находит в нем некоторые опасные элементы -- например, «мечтательные черты», -- которые и сделали возможным искажение идеализма национал-социалистами (см.: «Der Idealismus: europaische Chance oder deutsches Verhangnis?» Tagung der Konrad- Adenauer-Stiftung vom 3. Juni 2009.) К сожалению, этот важный вопрос если и обсуждается, то крайне редко.) Однако, в публикациях Тумаркиной нам не удалось найти высказываний на эту тему.
Вместо непосредственной полемики с гитлеризмом Анна Тумаркина обратилась к работе над своей последней книгой, в которой она попыталась связать воедино свой личный опыт общения со швейцарцами и размышления о развитии и своеобразии швейцарского философского мышления: «Суть и становление швейцарской философии» -- эта книга была издана в 1948 г., за три года до ее смерти. В этой работе мы можем найти косвенные ответы на вопрос, почему швейцарцы, в отличие от многих немцев, оказались более устойчивыми к влиянию идеологии нацизма. (Немецкий писатель Гюнтер Грасс считал, что спокойный нрав швейцарцев «предотвращает появление крайне опасных политиков» (статья Г. Грасса, журнал Der Spiegel, 11.08.1969).).
Некоторые рецензенты данного сочинения не скрывали своего удивления, поскольку считали, что швейцарской философии вообще не существует. («Большинство швейцарских историков-философов подчеркивают, что существует “философия в Швейцарии”, но не “швейцарская философия”» [6, с. 163]. Но интересно, что швейцарский философ Генрих Барт отзывался с одобрением о книге Тумаркиной, показавшей, что, вопреки широко распространеному предубеждению, Швейцария не является «безнадежным случаем в области философии» [8, с. 172].) И действительно, невозможно назвать ни одного швейцарца, создавшего всеохватывающую философскую систему. С чем это может быть связано?
Неужели швейцарцы не способны мыслить абстрактно и систематично? Нет, считает Анна Тумаркина, дело не в этом, ведь в таких областях, как математика, правосудие, педагогика, швейцарцы блестяще показали умение мыслить именно таким образом. Скорее всего, причина кроется в своеобразии швейцарского мышления, которое мало интересуется, или вообще не интересуется исчерпывающими мыслительными системами, поскольку такие системы часто имеют догматическую окраску и мало соответствуют яркой и разнообразной жизни. Жизнь, пишет Анна Тумаркина, «похожа на бабочку, которую невозможно схватить, не сбив пыльцу с ее крылышек» [18, с. 19]. Чтобы защищать «бабочку», а не убивать ее «грубыми пальцами» какой-либо всеохватывающей мыслительной конструкции, требуется особое философское мышление, чувствительное и чуткое к реальной жизни, но при этом лишенное чрезмерной сентиментальности, трезвое и критичное к самому себе. Такое мышление как раз и характерно для швейцарцев, поэтому, по мнению автора, швейцарская философия, безусловно, существует. Ее представителями являются многие выдающиеся мыслители, о которых Анна Тумаркина подробно пишет в своей книге. (В книге Тумаркиной швейцарскую философию представляют следующие мыслители, ученые и политики: Ульрих Цвингли (теолог, реформатор), Беат фон Муральт (теолог, юрист, публицист), Никлауз Мануэл (поэт, художник, политик), Иоахим Вадиан (врач, историк, реформатор), Альбрехт фон Галлер (врач, естествоиспытатель, поэт, основатель современной физиологии, первый врач-естествоиспытатель в современном смысле слова [medviki. com], ученый-энциклопедист), Иоанн Георг Зульцер (теолог, философ-эстетик, математик, педагог, автор знаменитой энциклопедии «Allgemeine Theorie der schonen Kunste»), Жан Жак Бурламаки (теоретик права и политики, философ), Иоганн Генрих Песталоцци (педагог), Жан-Пьер де Круза (философ, математик, педагог). Интересно, что Тумаркина считала Жан-Жака Руссо, швейцарца по рождению, «совсем не швейцарским мыслителем» (S. 107).)
Анна Тумаркина высоко ценила реалистичное и демократическое мышление швейцарцев. Его суть состоит в том, чтобы защищать каждого отдельного человека от любых притеснений со стороны правителей и относиться к нему серьезно, независимо от его социального положения и образования. Тумаркина полностью разделяла точку зрения швейцарского философа и педагога Иоганна Георга Зульцера (1720-1779), писавшего: «Различие социальных положений -- это изобретение человека, которого природа не знает» [10, c. X; 30, с. 132], -- подобное отношение к людям она также находила в трудах своих великих кумиров -- Платона и Канта (см., напр.: «Славословия тиранам или царям он [философ] слушает так, как если бы хвали пастухов, тех, что пасут свиней, овец или коров, за богатый удой... Если же воспевают знатный род, что-де кто-то насчитывает семь колен богатых предков, то он считает это сомнительной похвалой недалеких людей» (Теэтет. 174d). И у Канта происхождение его философии практического разума лежит «в уважении к “простому человеку”» [26, с. 193]). Это уважение ко всякой жизни, какой бы маленькой она ни была, присущее швейцарскому мышлению, очень впечатлило Тумаркину. Она с одобрением цитирует следующие восторженные слова Зульцера:
О самых обычных людях Бог заботится так же, как и о высочайших гениях. Лейбницу Он подал царство истины, Ньютону даровал звездное небо, а для всех остальных Он создал многообразные вещи, расположил их перед ними таким образом, чтобы каждый мог получить необходимое согласно своей природе -- точно так, как Он кормит презренных червей не хуже, чем львов [26, с. 86].
Подобное отношение к жизни и к отдельному человеку Анна Тумаркина нашла и у швейцарского реформатора Ульриха Цвингли, труды которого она оценивала очень высоко и который даже «очаровал» ее. Она восхищалась верой Цвингли в евангельскую заповедь любви, внутренней истинностью этой веры, и его подлинным философским духом [30, с. 55].
Скажем несколько слов об этом столь близком Анне Тумаркиной человеке, поскольку он, к сожалению, намного менее известен, чем Лютер и Кальвин (к Кальвину, реформатору Женевы -- кстати, не швейцарского происхождения, -- Тумаркина относилась далеко не столь положительно, его религию она называла «мрачной» [30, c. 97]). Цвингли был сыном фермера, получившим безупречное гуманистическое образование -- он учился несколько лет в Базеле, где преподавал Эразм Роттердамский, с которым он пребывал в тесном контакте. Имея блестящую память, Цвингли мог процитировать наизусть Новый Завет на греческом языке и знал иврит лучше, чем Лютер. Он часто цитировал греческих и римских философов, особенно Платона, Плиния и Сенеку, и заявлял, что некоторые из их слов можно назвать божественными, ибо Истина всегда от Бога, независимо от того, где, когда и кто ее провозгласил («Et qui ratione hac intellectu a sensibilibus ad invisibilis dei contemplationem ascendit, Paulo teste, rem deo ac se dignam atque proficuam non sine luce numinis agit. Audeo igitur et divinum adpellare, quod a gentilibus mutuatum est, si modo sanctum, religiosum ac irrefragabile sit; id enim a solo deo esse oportet undecunque» [34, c. 110]). Цвингли был убежден, что даже простой человек нередко понимает слово Божие лучше, чем профессиональный богослов («Представь себе, что какой-то ремесленник, не говорящий на иностранном языке и не имеющий высшего образования, диспутирует с каким-то старшим учителем, сведущим по многим предметам, -- здесь вовсе не предрешено, кто из них лучше понимает Божественную Истину и более верно толкует Божественное Слово» [33, c. 90]). философский швейцарский тумаркина
В своей книге Анна Тумаркина уделяет большое внимание отношению между религией и политикой, о чем много говорил Цвингли (см. прежде всего вторую главу книги «Суть и становление швейцарской философии», где Тумаркина подробно излагает особенный характер швейцарской реформации. Там мы читаем, например, что Цвингли «понимал общее религиозное предназначение человека, как оно выражает евангельское заповедь любви, не только в узком смысле личных отношений человека с его ближним, но и в более широком смысле религиозно обоснованного политического сообщества» [30, c. 36]).
Он подчеркивал, что государственная власть необходима во избежание анархии и чрезмерного индивидуализма, которые делают невозможным нормальное сосуществование граждан. Поэтому каждый христианин должен подчиняться властям. Но в то же время Цвингли отмечал, что надо постоянно проверять законность государственной власти и в случае необходимости иметь возможность поставить ее в законные пределы. И здесь особенно важна роль религии: все верующие, а не только священники и богословы, обязаны обеспечить рассмотрение действий власти с точки зрения их соответствия божественным заповедям. Цвингли считал простого ремесленника не менее важным, чем ученого эксперта, и стремился, чтобы каждый гражданин мог самостоятельно мыслить и судить. Гражданин -- это не подданный, а свободный человек, который несет ответственность за формирование государственного порядка («Истина освободила нас, поэтому мы действительно свободны -- Христос освободил нас! Как освободившийся раб мог бы снова наклониться под рабским ярмом?» -- «Veritas liberavit nos, ergo vere liberi sumus; filius liberavit. Quomodo poterit servus servituti iterum subiugare?» [32, c. 272]).
Анна Тумаркина в своей книге уделяет особое внимание стремлению Ульриха Цвингли прочесть книгу природы, ибо «не только человек суть божественного рода, но и все существа имеют божественное происхождение, несмотря на то, что одно из них мы называем более благородным или знатным, чем другое» («Nec solus homo divini generis est, sed universae creaturae, quamvis alia sit alia nobilior aut magis ingenua» [34, c. 104]). Обращая свой взор на красоту пейзажа, на многочисленных живых существ, швейцарский мыслитель писал: «Во всякой природе мы чувствуем -- не меньше, чем в человеке -- присутствие божественной силы, через которую они существуют, живут и движутся» («In his igitur non minus quam in homine divinae virtutis praesentiam, qua existunt, vivunt et moventur, deprehendimus» [34, c. 105]. Цвингли ссылается здесь на Деяния св. Апостолов 17: 27, 28: «Он и недалеко от каждого из нас: ибо мы Им живем и движемся и существуем, как и некоторые из ваших стихотворцев говорили: “мы Его и род”». Ср. также: Платон. Тимей. 92c: «Наш космос стал видимым живым существом, объемлющим все видимое, чувственным богом, образом бога умопостигаемого...»).
Характерные свойства швейцарского философского мышления Тумаркина рассматривает, в частности на примере особенного, даже уникального типа Просвещения, который существенно отличается от Просвещения в других странах. Тумаркина писала:
Вообще швейцарское Просвещение отличается тем, что оно не признает пропасти между народом, который должен быть просвещен, и высшим просветителем, оно обращено просто к Человеку -- равному среди всех сословий и призваний, чье собственное предназначение должно быть осознано им самим. В этой идее заключается особенное значение швейцарского Просвещения и его наследие для современного образования: оно, в первую очередь, выдвигает требование о том, чтобы образование не являлось привилегией для избранных, а предоставлялось всем людям равным образом. Швейцарец, который чувствует себя прежде всего продолжателем просветительских идей во всех сферах своей духовной деятельности, верно сохраняет это наследие, которое имеет большое воспитательное значение. Швейцарское Просвещение, пронизанное сознанием ответственности по отношению к жизни всякого живого существа, пустило глубокие корни в духовную жизнь этой маленькой страны, сформировав швейцарский национальный дух -- в противоположность романтизму с его пассивностью по отношению к многообразию реальной жизни, не оставившему в духовной истории Швейцарии практически никакого следа [26, c. 39].