Как было уже отмечено в предыдущих разделах, законодательство имперской России предусматривало уголовные и административные меры по отношению к «отступникам»: от «бесед» в полицейском управлении или консистории до длительных сроков тюремного заключения и высылки в Сибирь. Однако действенность данных мер многими ставилась под сомнение: секты как реакция населения на сращивание духовного и полицейских ведомств не прекращали распространяться, а коренные народы не слишком стремились принимать православие. В этой связи стало распространяться мнение о необходимости более гибкой, мягкой политики по отношению к инославным: к примеру, уже упомянутый ранее миссионер, педагог и теоретик Н.И. Ильминский настаивал на проведении богослужения на исконных языках, отсутствии необходимости перевода священных книг и т.д. (т.е. на необходимости свертывания политики насильственной русификации).
Действительно, даже перед возможностью уголовного наказания насильственно обращенные всячески стремились возвратиться в свою исконную веру. В одном из отчетов Обер-прокурор Синода отмечает повальное уклонение в магометанство крещеных татар Саратовской губернии, которые «прервали всякую связь с православием» и направили коллективную просьбу на высочайшее имя о возвращении в ислам [14, д. 342, л. 2].
В то же время там, где миссионеры проявляли гибкость, отмечается явный успех в плане обращения иноверцев. Один из отчетов обер-прокурора Синода говорит о том, что «в темной, невежественной среде с давнего времени совершается нравственный переворот, подготовленный многолетнею, разумною деятельностью местных пастырей» [Там же, л. 2 об.].
Зачастую отдельные священники РПЦ говорили и о необходимости гибкой политики по отношению к раскольникам. Так, отчет «Религиозно-нравственная жизнь прихожан села Куракина Городищенского уезда и их умственное развитие» от 26 ноября 1867 г. подчеркивает хорошие стороны в жизненном укладе раскольников (милосердие, молитвенность и т.д.). По мнению автора отчета, именно на эти стороны нужно воздействовать, чтобы раскольники вновь стали «послушными чадами Церкви Христовой» [5, д. 2140, л. 36 об.].
Действительно, в большинстве случаев уход в раскол представлял собой акт сознательный - более того, совершавшийся, несмотря на репрессии и преследования. Какие же причины двигали людьми, осознанно выбиравшими путь преследований и лишений?
В этой связи интересна классификация мотивов ухода в раскол, которую построил А. Батуркин. Он выделяет такие группы мотивов [2, c. 78-79]:
1. Мотивы бытового характера. Это переход в раскол при заключении брака либо переезд в места концентрированного проживания раскольников.
2. Ситуации массового конфликта населения с представителями местного духовенства. Это случаи неправедного, порочащего церковь поведения со стороны священников, либо, напротив, излишний пыл последних в искоренении пороков в среде местного населения.
3. Духовно-религиозные мотивы: переход в раскол в силу агитации, проповеди со стороны носителей сектантских идей (перевербовка).
Т.е., независимо от всех предпринимаемых церковью мер, раскол, как отмечает А.И. Дворжанский, «все более и более заражал православную паству» [6, c. 154].
Таким образом, основой межконфессиональной политики в 1860-1890 гг. стал имперский патернализм. С одной стороны, тотальное покровительство РПЦ, насильственное обращение в православную веру, с другой стороны, полная правительственная опека духовной жизни в целом - все это породило всеобщий скепсис во всех слоях населения по отношению к официальной религии, способствовало распространению сектантских и раскольнических явлений. Эти факторы пошатнули позицию РПЦ как опоры и оправдания легитимности монархической власти, вынудили и церковь, и государство искать новые рычаги сохранения стабильности в обществе.
Список источников
конфессиональный политика российский империя
1. Арсений, архимандрит. Сектанты и церковная политика. Харьков, 1913. 189 с.
2. Батуркин А. Вероисповедная политика Российской империи во второй половине XIX в. // Власть. 2009. № 2. С. 77-79.
3. Беннигсен-Брайан Ф. Миссионерская деятельность в Поволжье // Татарстан. 1994. № 1-2. С. 110-113.
4. Бердников И.С. Краткий курс церковного права Православной Церкви. 2-е изд-е. Казань, 1913. 370 с.
5. Государственный архив Пензенской области (ГАПО). Ф. 182. Оп. 1.
6. Дворжанский А.И. История пензенской епархии / под общ. ред. архиепископа Пензенского и Кузнецкого Серафима. Пенза, 1999. 599 с.
7. Леонтьева Т.Г. Православный священник в литературно-художественных образах «своего» времени (вторая половина XIX - начало XX века) // Вестник Тверского государственного университета. Серия «История». 2010. Вып. 1. № 17. С. 32-44.
8. Мельгунов С.П. Из истории религиозно-общественных движений в России в ХIХ веке. Старообрядчество. Религиозные гонения. Сектантство. М., 1919. 238 с.
9. Пензенские епархиальные ведомости. Часть неофициальная. 1887. № 9.
10. Пензенские епархиальные ведомости. Часть неофициальная. 1898. № 13.
11. Православный собеседник: издание Казанской Духовной академии. Казань: Типография Императорского Университета, 1873. 420 с.
12. Православный собеседник: издание Казанской Духовной академии. Казань: Типография Императорского Университета, 1884. 480 с.
13. Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 797. Оп. 97.
14. РГИА. Ф. 804. Оп. 1.
15. Саратовские епархиальные ведомости. 1886. № 9.