М-ль де Леспинас. Да, я не решилась спросить вас, приходилось ли вам говорить так откровенно с матерями?
Борде. Разумеется.
М-ль де Леспинас. К чему же склонялись матери?
Борде. Все без исключения склонялись к лучшему, осмысленному решению... На улице я бы не снял шляпу перед человеком, если бы заподозрил, что он на практике придерживается моей доктрины; для меня достаточно, если его назовут бесчестным. Но мы беседуем без свидетелей и не выводим никаких правил, и о своей философии я скажу то же, что сказал совершенно голый Диоген молодому и стыдливому афинянину, сопротивление которого он хотел побороть: “Не бойся ничего, дитя мое, я не такой злой, как тот”.
М-ль де Леспинас. Доктор, я вижу, что вы договорились, и я держу пари...
Борде. Я не держу пари, вы выиграете. Да, мадемуазель, таково мое мнение.
М-ль де Леспинас. Как? Все равно, оставаться ли ограниченным своей породой или выходить за ее пределы?
Борде. Верно.
М-ль де Леспинас. Вы чудовище. Борде. Не я, а природа или общество. Послушайте, мадемуазель, я не поддаюсь власти слов и тем свободнее изъясняюсь, что я чист и чистота моих нравов остается неуязвимой. И вот я спрашиваю вас: если есть два действия, одинаково сводящиеся к одному лишь наслаждению, доставляющие только удовольствие без пользы, причем одно доставляет удовольствие только действующему лицу, а при другом удовольствием делятся с другим подобным существом — самцом или самкой, поскольку здесь ни пол, ни даже использование пола не имеет никакого значения,— то за которое из этих двух действий выскажется здравый смысл?
М-ль де Леспинас. Это слишком тонкие для меня вопросы.
Борде. Вот как! Вы побыли человеком в продолжение четырех минут и опять беретесь за свой чепчик и за свои юбки и снова становитесь женщиной. В добрый час, что же! С вами нужно и обращаться соответственно... Пусть будет так. О мадам Дюбарри больше не говорят... Видите, все улаживается. Думали, что при дворе будут потрясены. Хозяин поступил как благоразумный человек. “Omne tulit punctum”; он оставил при себе женщину, доставляющую ему удовольствие, и министра, для него полезного... Но вы меня не слушаете... О чем вы думаете?
М-ль де Леспинас. Я думаю об этих комбинациях; все они кажутся мне противоестественными.
Борде. Все сущее не может быть ни против природы, ни вне ее; из этого я не исключаю даже целомудрия и добровольного воздержания, которые были бы главными преступлениями против природы, если бы можно было грешить против природы, и главными преступлениями против социальных законов той страны, где действия взвешивались бы на других весах, а не на весах фанатизма и предрассудков.
М-ль де Леспинас. Я возвращаюсь к вашим проклятым силлогизмам и не нахожу здесь середины;
необходимо или все отрицать, или все позволить... Но вот что, доктор. Честнее и проще всего перепрыгнуть через эту трясину и вернуться к моему первому вопросу: что вы думаете о смешении видов?
Борде. Для этого нет нужды прыгать. Мы уже это обсуждали. Ваш вопрос касается физической или моральной стороны?
М-ль де Леспинас. Физической, физической.
Борде. Тем лучше. Моральный вопрос стоял на первом месте, и вы его решили. Итак...
М-ль де Леспинас. Согласна. Разумеется, это предварительное решение, но я хотела бы... чтобы вы отделили причину от следствия; обойдем скверную причину.
Борде. Это равносильно требованию начать с конца;
но раз вы этого хотите, я вам скажу, что из-за нашего малодушия, из-за отвращения, из-за наших законов и наших предрассудков произведено очень мало опытов; нам неизвестно, какие совокупления были бы совершенно бесплодными; мы не знаем случаев, когда полезное сочеталось бы с приятным; какие виды можно было бы ожидать в результате многообразных и последовательных попыток; представляют ли собою фавны нечто реальное или фантастическое; не размножились ли бы на сотни разновидностей породы мулов и действительно ли бесплодны те породы, которые мы знаем. Но вот удивительный факт, засвидетельствованный многими образованными людьми как истинный, но на самом деле ложный: будто они на птичьем дворе эрцгерцога видели одного бесстыжего кролика, который служил петухом десяткам бесстыжих кур, к нему приспособившихся; они еще прибавляли, что им показали цыплят, покрытых шерстью и происшедших от этого животного. Поверьте, что над ними издевались.
М-ль де Леспинас. Но что вы подразумеваете под последовательными попытками?
Борде. Я полагаю, что смена существ идет постепенно и что можно подготовить ассимиляцию существ, а чтобы достигнуть успеха в такого рода опытах, следовало бы начать издалека и поработать сперва над сближением животных, поставив их в одинаковые условия существования.
М-ль де Леспинас. Трудно заставить человека щипать траву.
Борде. Но нетрудно заставить его часто пить козье молоко, а козу легко заставить питаться хлебом. Я выбрал козу по особым соображениям.
М-ль де Леспинас. А каковы эти соображения?
Борде. Вы очень спешите. Дело в том... из коз мы могли бы получить очень сильную, умную, неутомимую и подвижную породу, из которой мы сделали бы себе прекрасных слуг.
М-ль де Леспинас. Прекрасно, доктор. Мне кажется, что я уже вижу на запятках экипажа ваших герцогинь пять-шесть крупных наглых козлоногих, и это меня забавляет.
Борде. Тогда бы мы не унижали наших братьев, вынуждая их выполнять функции, не достойные их и нас.
М-ль де Леспинас. Еще лучше.
Борде. Тогда бы мы в наших колониях не доводили человека до состояния вьючного скота.
М-ль де Леспинас. Скорее, скорее, доктор, принимайтесь за дело и создавайте нам козлоногих.
Борде. И вы разрешите это без угрызений совести?
М-ль де Леспинас. Но постойте... Мне приходит в голову одно возражение: ваши козлоногие были бы безудержно развратными.
Борде. Я не гарантирую, что они будут очень нравственными.
М-ль де Леспинас. Тогда положение честных женщин не будет безопасным; те все время будут размножаться, и в конце концов их придется уничтожить или покоряться им. Я этого не хочу, я этого не хочу. Вам нечего беспокоиться.
Борде (уходя). А как решить вопрос об их крещении?
М-ль де Леспинас. Получится хорошенький скандал в Сорбонне.
Борде. Не видели ли вы в Королевском Саду в стеклянной клетке орангутанга, похожего на св. Иоанна, проповедующего в пустыне?
М-ль де Леспинас. Да, я его видела.
Борде. Однажды кардинал Полиньяк сказал ему: “Заговори, и я тебя крещу”.
М-ль де Леспинас. Итак, доктор, до свиданья. Не покидайте нас на целую вечность, как вы это делаете, и вспоминайте иногда, что я вас безумно люблю. О, если бы узнали, какие ужасы вы мне рассказали!
Борде. Я совершенно уверен, что вы будете молчать.
М-ль де Леспинас. Не ручайтесь: я слушаю только для того, чтобы иметь удовольствие в свою очередь рассказать. Но еще одно слово, и я никогда в жизни не вернусь к этому вопросу.
Борде. В чем дело?
М-ль де Леспинас. Откуда берутся эти ужасные привычки?
Борде. Они повсюду объясняются слабостью организации молодых людей и извращенным образом мыслей стариков; привлекательностью афинян, недостатком женщин в Риме, страхом перед сифилисом в Париже. Прощайте, прощайте.