Борде. Он прав; органы вызывают потребности, а потребности в свою очередь созидают органы.
М-ль де Леспинас. Вы тоже бредите, доктор?
Борде. А почему бы и нет? Я видел, как из двух недоразвившихся частей постепенно образовались две руки.
М-ль де Леспинас. Вы говорите неправду.
Борде. Это правда; я увидел как за неимением двух отсутствующих рук лопатки удлинялись, стали двигаться, как клешни, и превратились в зачаточные органы.
М-ль де Леспинас. Что за чепуха!
Борде. Это факт. Представьте себе длинный ряд безруких поколений, представьте себе непрерывные усилия, и вы увидите, как обе части этих клешней начинают удлиняться все больше и больше; соединяясь на спине, они вырастают спереди; быть может, на концах их появляются пальцы и они превращаются в руки и кисти. Первоначальное строение ухудшается или совершенствуется под влиянием необходимости и вследствие выполнения обычных функций. Мы так мало двигаемся, мы так мало занимаемся физическим трудом и столько думаем, что я не теряю надежды на то, что человек в конце концов превратится в сплошную голову.
М-ль де Леспинас. В голову! В голову! Это маловато. Я думаю, безудержное волокитство... Вы вызываете у меня смешные мысли.
Борде. Тише.
Д'Аламбер. Итак, я таков, потому что было необходимо, чтобы я стал таким. Измените все окружающее, и вы неизбежно измените и меня. Но все окружающее непрестанно меняется... Человек всего лишь обыкновенное явление, урод — редкое; то и другое одинаково естественно, одинаково необходимо, и то и другое в общем и универсальном порядке вещей. И что в этом удивительного?.. Все существа превращаются одно в другое, поэтому и все виды... Все беспрестанно меняется... Всякое животное есть более или менее человек; всякий минерал есть более или менее растение; всякое растение есть более или менее животное. В природе нет ничего определенного... Лента отца Кастеля... Да, отец Кастель, это ваша лента, и ничего больше. Всякая вещь есть более или менее нечто определенное, более или менее земля, более или менее вода, более или менее воздух, более или менее огонь, более или менее то или другое царство... Итак, нет ничего, что было бы сущностью единичного существа. Несомненно нет, ведь не существует такого свойства, которое не было бы причастно... ведь мы приписываем этому, а не другому существу известное свойство именно благодаря тому, что это свойство более или менее тесно связано с ним... А вы толкуете об индивидуумах, несчастные философы! Бросьте ваших индивидуумов, отвечайте мне. Существует ли в природе атом, безусловно похожий на другой атом?.. Нет... Не признаёте ли вы, что все в природе связано и невозможно, чтобы в цепи были пустые места? Что же вы хотите сказать вашими индивидуумами? Их нет, нет, их нет... Есть только один великий индивидуум — целое. В этом целом, как в механизме, как в каком-либо животном, имеется часть, которую вы называете такой-то или такой-то; но, называя индивидуумом известную часть целого, вы исходите из такого же ложного понятия, как если бы назвали индивидуумом крыло птицы или перо крыла... И вы говорите о сущностях, несчастные философы! Бросьте ваши сущности, окиньте взором общую массу или, если у вас слишком скудное воображение для того, чтобы охватить ее, обратите взор на свое возникновение и на свой конец... О Архит, измеривший земной шар, что ты собой представляешь? Горсть пепла... Что такое существо?.. Совокупность ряда стремлений... Могу ли я быть чем-нибудь иным, кроме стремления? Я постепенно приближаюсь к концу... А виды?.. Виды только стремления к общему, им свойственному пределу... А жизнь — ряд действий и противодействий... Будучи живым, я действую и противодействую в массе. Умерши, я действую и противодействую в молекулах... Итак, я не умираю?.. Разумеется, нет. В этом смысле я вовсе не умираю, ни я, ни что бы то ни было... Рождаться, жить и исчезать — значит менять формы... А какая разница — эта ли форма или другая? У всякой формы свое благополучие и свое несчастье. От слона до букашки... и от букашки до чувствующей и живой молекулы, источника всего,— во всей природе нет ни одной точки, которая бы не страдала и не наслаждалась.
М-ль де Леспинас. Он больше ничего не говорит.
Борде. Да, он сделал неплохой экскурс. Это довольно возвышенная философия, изложенная в настоящий момент в виде системы; она, я думаю, будет подтверждаться по мере прогресса человеческих знаний.
М-ль де Леспинас. На чем мы остановились?
Борде. Право же, не помню; то, что он говорил, напомнило мне о стольких явлениях!
М-ль де Леспинас. Подождите, подождите... я остановилась на пауке.
Борде. Да, да.
М-ль де Леспинас. Придвиньтесь, доктор. Представьте себе паука в центре паутины. Прикоснитесь к нити паутины, и вы увидите, как проворно прибежит паук. Так вот! Представьте себе, что нити, которые насекомое извлекает из своих внутренностей и втягивает обратно, когда ему заблагорассудится, составили бы обладающую чувствительностью часть его самого...
Борде. Я вас понимаю. Вы воображаете где-то в самой себе, в каком-то уголке своей головы, например в том, который называется мозговой оболочкой, одну или несколько точек, к которым относятся все ощущения, возбужденные в нитях.
М-ль де Леспинас. Вот именно.
Борде. Ваше представление кажется мне в высшей степени правильным; но разве вы не замечаете, что оно приблизительно совпадает с представлением о грозди пчел?
М-ль де Леспинас. А верно; я говорила прозой, сама того не подозревая.
Борде. И очень хорошей прозой, как вы увидите. Кто знает человека только в том виде, каким он является нам при рождении, тот не имеет о нем ни малейшего представления. Его голова, ноги, руки, все его члены, все внутренности, все органы, его нос, глаза, уши, сердце, легкие, кишки, мускулы, кости, нервы, оболочки, в сущности говоря, не что иное, как грубые проявления формирующейся сетчатой ткани, которая растет, распространяется и распускает множество невидимых нитей.
М-ль де Леспинас. Возьмем мою паутину; исходный пункт всех этих нитей — паук.
Борде. Прекрасно.
М-ль де Леспинас. Где эти нити? Где находится паук?
Борде. Нити повсюду. На поверхности вашего тела нет ни одной точки, которой бы они не достигали. Паук гнездится в части вашей головы, которую я вам называл,— в мозговой оболочке; к ней едва ли можно прикоснуться, не вызвав оцепенения во всем механизме.
М-ль де Леспинас. Но если атом вызывает колебание одной из нитей паутины, то паук приходит в беспокойство, начинает тревожиться, убегает или прибегает. Находясь в центре, он осведомлен обо всем происходящем вокруг — в любом месте огромного пространства, которое он заткал своей паутиной. Почему же я не знаю, что происходит в моем пространстве, или в мире? Ведь я — скопление чувствительных точек, ведь все отзывается во мне, и я отпечатлеваюсь во всем.
Борде. Дело в том, что впечатления становятся слабее по мере удаления объектов, от которых они исходят.
М-ль де Леспинас. Если даже тихонько постучать по концу длинной балки, то я слышу этот удар, если мое ухо приложено к другому концу. Если бы один конец этой балки находился на Земле, а другой — на Сириусе, результат был бы тот же. Если все связано, если все смежно, иными словами, если балка действительно существует, разве я не услышу того, что происходит в огромном пространстве, меня окружающем, в особенности если я внимательно прислушаюсь?
Борде. А кто вам сказал, что вы не слышите в той или иной мере? Но расстояние так велико, впечатление так слабо, путь его так запутан, вы окружены и оглушены столь сильным и разнообразным шумом, к тому же между Сатурном и вами тела только соприкасаются, не образуя непрерывности.
М-ль де Леспинас. Очень жаль.
Борде. Это верно, ведь иначе вы были бы богом;
благодаря вашему тождеству со всеми природными существами вы знали бы обо всем происходящем; благодаря памяти вы знали бы обо всем происшедшем.
М-ль де Леспинас. А что произойдет в будущем?
Борде. О будущем вы строили бы правдоподобные догадки, возможно ошибочные. Это так, как если бы вы старались догадаться, что произойдет у вас внутри, что произойдет на кончиках пальцев ваших ног или рук.
М-ль де Леспинас. А кто вам сказал, что в самом этом мире нет мозговых оболочек или что в каком-нибудь уголке пространства не притаился большой или маленький паук, нити которого протянуты ко всему?
Борде. Никто. Еще менее известно, не существовал ли или не будет ли существовать подобный паук.
М-ль де Леспинас. Каким образом этот своего рода бог...
Борде. Единственно познаваемый...
М-ль де Леспинас. Мог бы когда-нибудь существовать или возникнуть и исчезнуть?
Борде. Несомненно. Но так как он был бы материей во вселенной, частью вселенной, был бы подвержен изменениям, то он бы старел и умирал.
М-ль де Леспинас. Еще одна удивительная мысль приходит мне в голову.
Борде. Можете не говорить, я ее знаю.
М-ль де Леспинас. Итак, в чем она заключается?
Борде. Вы думаете, что ум связан с весьма деятельными частями материи, и полагаете, что возможны все чудеса, какие только можно представить. Другие думали так же.
М-ль де Леспинас. Вы догадались, но это не возвысило вас в моих глазах. Должно быть, у вас удивительная наклонность к бредовым идеям.
Борде. Согласен. Но что страшного в этой мысли? Это означало бы, что существует тьма добрых и злых гениев;
природные действующие начала нарушали бы самые постоянные законы природы. Общее физическое устройство нашего тела стало бы сложнее, но чудес никаких бы не было.
М-ль де Леспинас. Верно. Нужно быть очень осмотрительным в отношении того, что утверждается или отрицается.
Борде. Послушайте, тот, кто рассказал бы вам о подобного рода явлении, показался бы большим лжецом. Но оставим все эти воображаемые существа, в том числе и вашего паука с бесконечной сетью, и вернемся к вашему существу, к его формированию.
М-ль де Леспинас. Согласна.
Д'Аламбер. Мадемуазель, у вас кто-то есть. Кто это там с вами разговаривает?
М-ль де Леспинас. Это доктор.
Д'Аламбер. Здравствуйте, доктор; что вы здесь делаете так рано?
Борде. Потом узнаете, спите.
Д'Аламбер. Право, мне это необходимо. Кажется, у меня не было ни одной ночи такой беспокойной, как эта. Вы не уйдете, пока я не встану?
Борде. Нет. Готов побиться об заклад, мадемуазель, что, хотя в возрасте двенадцати лет вы были вдвое меньше ростом, в возрасте четырех лет еще наполовину меньше, в качестве зародыша — маленькой женщиной, в яичке вашей матери — совсем маленькой женщиной, вы воображаете, будто всегда имели те же очертания, что и сейчас, так что только последовательный рост составил всю разницу между тем, чем вы были при возникновении, и тем, чем вы являетесь сейчас.
М-ль де Леспинас. Признаюсь, что так.
Борде. Между тем нет ничего более ошибочного, чем эта мысль. Сперва вы были ничем. Вначале вы были незаметной точкой, состоящей из еще меньших молекул, рассеянных в крови, в лимфе вашего отца или матери. Эта точка сделалась тонкой нитью, затем пучком волокон. До этой стадии нет ни малейшего следа того приятного облика, который вы имеете; ваши глаза, ваши прекрасные глаза, так же мало походили на глаза, как кончик клубня анемоны походит на анемону. Каждый отросток пучка волокон превратился в особый орган лишь благодаря питанию и процессу формирования, за исключением органов, образованных метаморфизированными отростками. Пучок есть система, обладающая только чувствительностью. Если бы он продолжал существовать в этом виде, он был бы восприимчив ко всем впечатлениям, относящимся к чистой чувствительности; таковы холод, тепло, мягкость, твердость. Эти последовательные впечатления, отличные друг от друга и различающиеся по своей силе, быть может, вызвали бы память, самосознание, весьма ограниченный ум. Но эта чистая и простая чувствительность, это осязание разнообразится благодаря органам, возникающим из каждого отростка; отросток, из которого возникает ухо, порождает особого рода осязание, называемое нами шумом или звуком; второй отросток, из которого образуется нёбо, порождает второй вид осязания, называемый нами вкусом;
третий, из которого образуется нос и слизистая оболочка, порождает третий вид осязания, называемый нами запахом; четвертый отросток, из которого образуется глаз, порождает четвертый вид осязания, называемый цветом.
М-ль де Леспинас. Но, если я вас хорошо поняла, те, кто отрицает существование шестого чувства, этого подлинного гермафродита, безрассудны. Кто им сказал, что природа не может породить пучка с таким отростком, из которого бы возник неизвестный нам орган?
Борде. Или с двумя отростками, соответствующими двум полам. Вы правы; с вами приятно беседовать. Вы не только схватываете то, что вам говорят, но и делаете из этого поразительно верные выводы.
М-ль де Леспинас. Вы подбадриваете меня,
доктор.
Борде. Нет, честное слово, я говорю вам то, что думаю.
М-ль де Леспинас. Для меня ясно назначение некоторых отростков пучка, но что происходит с другими?
Борде. Вы полагаете, что другая на вашем месте задумалась бы над этим вопросом?
М-ль де Леспинас. Разумеется.
Борде. Вы не тщеславны; остальные отростки образуют столько различных видов осязания, сколько есть различий между органами и частями тела.
М-ль де Леспинас. А как они называются? Я никогда о них не слышала.
Борде. Они не имеют названия.
М-ль де Леспинас. А почему?
Борде. Дело в том, что между ощущениями, возбужденными через посредство этих отростков, нет такой разницы, как между ощущениями, порожденными при посредстве других органов.
М-ль де Леспинас. Вы совершенно серьезно думаете, что у ноги, у руки, у бедер, у живота, у желудка, у груди, у легкого, у сердца имеются свои особые ощущения?
Борде. Я так думаю. Если бы я осмелился, я бы вас спросил, нет ли среди этих ощущений, не имеющих своего названия...
М-ль де Леспинас. Я вас понимаю. Нет. То ощущение, которое вы имеете в виду,— единственное в своем роде, и жаль, что это так. Но какое у вас основание полагать, что эти ощущения, которыми вам хочется нас наделить, скорее мучительные, чем приятные, столь многообразны?
Борде. Основание? Оно заключается в том, что мы их в большинстве случаев различаем. Если бы не существовало этого бесконечного разнообразия осязания, мы бы чувствовали, что испытываем удовольствие или страдание, но не знали бы, куда их отнести. Пришлось бы прибегать к помощи зрения. Это уже не относилось бы к области ощущений, а было бы делом опыта и наблюдения.
М-ль де Леспинас. Если бы я сказала, что у меня болит палец, и если бы мне задали вопрос, почему я уверена, что болит именно палец, мне следовало бы ответить не то, что я это чувствую, но что я чувствую боль и вижу, что у меня болит палец.
Борде. Правильно. Позвольте вас обнять.
М-ль де Леспинас. Охотно.
Д'Аламбер. Доктор, вы обнимаете мадемуазель, это на вас очень похоже.
Борде. Я долго размышлял, и мне показалось, что направление и место сотрясения недостаточны для вынесения столь быстрого приговора о происхождении пучка.
М-ль де Леспинас. Я об этом ничего не знаю.
Борде. Ваше колебание мне нравится. У нас так принято считать естественные свойства за приобретенные привычки почти одинакового с нами возраста.
М-ль де Леспинас. И наоборот.
Борде. Как бы то ни было, но вы видите, что в вопросе о первоначальном строении животного неосновательно исходить в своих размышлениях из уже сформировавшегося животного, следует обратиться к его зачаточному состоянию. Здесь вам уместно отвлечься от вашей теперешней организации и вернуться к тому времени, когда вы были только мягким, волокнистым, бесформенным, червеобразным существом, более похожим на клубень и на корень растения, чем на животное.
М-ль де Леспинас. Если бы было принято ходить совершенно голой по улицам, не я первая, не я последняя подчинилась бы этому. Поэтому делайте со мною, что хотите, лишь бы мне чему-либо научиться. Вы мне говорили, что всякий отросток пучка образует особый орган, а где доказательство, что это так?
Борде. Проделайте мысленно то, что порою делается природой: отнимите у пучка один из его отростков, например отросток, образующий глаза; как вы думаете, что произойдет?
М-ль де Леспинас. Быть может, у животного больше не будет глаз?
Борде. Или будет только один глаз посредине лба.
М-ль де Леспинас. Это будет циклоп.
Борде. Циклоп.
М-ль де Леспинас. Значит, циклоп вполне мог бы быть существом не мифическим.
Борде. Это настолько верно, что я вам его покажу, если вы захотите.
М-ль де Леспинас. А кто знает причину такого разнообразия?
Борде. Тот, кто производил вскрытие этого урода и нашел в нем только один зрительный нерв. Проделайте мысленно то, что порою делается природой. Уничтожьте другой отросток пучка, отросток, из которого должен образоваться нос, и животное будет без носа. Уничтожьте отросток, из которого должно образоваться ухо,— животное будет безухим или будет иметь только одно ухо, и анатом при вскрытии не найдет ни обонятельных, ни слуховых нервов или найдет только один из них. Продолжайте дальше уничтожать отростки, и животное окажется без головы, без ног, без рук; его жизнь станет короткой, но оно будет жить.
М-ль де Леспинас. Тому имеются примеры?
Борде. Разумеется. Это еще не все. Удвойте некоторые отростки пучка, и у животного будет две головы, четыре глаза, четыре уха, три яйца, три ноги, четыре руки, по шесть пальцев на каждой руке. Перепутайте отростки пучка, и органы сдвинутся: голова поместится в середине груди, легкие окажутся слева, сердце — справа. Склейте два отростка, и органы сольются: руки прирастут к телу;
бедра, ноги и ступни срастутся, и вы будете иметь всевозможных уродов.
М-ль де Леспинас. Но мне кажется, что такая сложная машина, как животное, должна была бы гораздо чаще запутываться там, где она формируется, чем шелк у меня на мотовиле,— ведь эта машина порождается из одной точки, из пришедшей в возбуждение жидкости, быть может, из двух жидкостей, случайно смешанных,— в такой момент никто не помнит себя; ведь эта машина совершенствуется, проходя неисчислимое множество стадий развития; ведь правильное или неправильное формирование этой машины зависит от связки отдельных тонких и гибких волокон, от своего рода мотка, где нельзя оборвать, разорвать, сместить или отнять ни малейшей нити без досадных последствий для целого.
Борде. От этого машина страдает гораздо больше, чем обычно думают. Вскрытия производят слишком редко, и представления о формировании весьма далеки от истины.
М-ль де Леспинас. Нет ли других характерных примеров этих природных деформаций помимо горбатых и хромых, у которых в этой порче можно усмотреть какой-нибудь наследственный порок?
Борде. Таких примеров бесчисленное множество. Совсем недавно в парижском госпитале умер от воспаления легких плотник по имени Жан Батист Масе, уроженец Труа, двадцати пяти лет; его внутренние грудные и брюшные органы оказались перемещенными: сердце — с правой стороны, точно в том же месте, как у вас с левой; печень — слева; желудок, селезенка, поджелудочная железа — в правой подреберной области; воротная вена оказалась входящей в печень с левой стороны, между тем как обычно она входит справа; такое же смещение было в кишечнике; почки, примыкающие друг к другу на поясных позвонках, походили по своей форме на лошадиную подкову. И после этого нам будут толковать о конечных причинах! М-ль де Леспинас. Это поразительно. Борде. А если бы Жан Батист Масс был женат и имел детей...
М-ль де Леспинас. Ну, доктор, что касается его детей...
Борде. Они будут развиваться по общему закону; но кто-нибудь из детей, их детей, по истечении сотни лет воспроизведет удивительное сложение своего предка, ведь эти неправильности проявляются скачками.
М-ль де Леспинас. От чего зависят эти скачки? Борде. Кто знает? Ведь чтобы произвести на свет ребенка, нужна пара, как вам известно. Быть может, один из родителей возмещает пороки другого и дефектное сплетение возрождается только в то мгновение, когда потомок уродливого поколения оказывается преобладающим и определяет закон, по которому образуется сплетение. Пучок волокон устанавливает коренное и первичное различие всех видов животных. От различий в пучке у того или иного вида животных зависят все уродливые отклонения данного вида.
(После долгого молчания м-ль де Леспинас очнулась и прервала раздумье доктора следующим вопросом:)
М-ль де Леспинас. Мне приходит в голову безумная мысль.
Борде. Какая?
М-ль де Леспинас. Быть может, мужчина представляет собой уродливую женщину или женщина — уродливого мужчину.