Смерть как феномен мышления и познания жизни человеком
В.В. Козлов
Ярославский государственный университет им. П.Г. Демидова, г. Ярославль
Аннотации
Дается описание представлений, установок, мифов в истории человечества и научных исследований феномена смерти. Говорится о психологических механизмах осмысления жизни через уроки смерти, духовные искания человека в процессе жизни через переживание состояния умирания. смерть психологический духовный
В статье идет речь о кризисе середины жизни, который связан с переживанием смерти родителей, дающей последние уроки выстраивания собственной жизни. Отмечается, что человек строит свою жизнь в соответствии с самым сильным переживанием - страхом смерти, и даже занимаясь экстремальными видами действий, он заигрывает не со смертью, а со своим страхом смерти.
Ключевые слова: смыслы жизни, феномен смерти, состояние умирания, духовный поиск, психология смерти, жизнь и бессмертие, кризис середины жизни, страх смерти, инициация в смерть.
Thanatophobia
V. V. Kozlov
P. G. Demidov Yaroslavl State University, Yaroslavl
Abstract. In his series of papers Doctor of Sciences (Psychology), Professor V. V. Kozlov, being an acknowledged expert in transpersonal psychology in Russia and a cofounder of integrative psychology, describes notions, attitudes, myths of death phenomenon in mankind history and researches. Psychological mechanisms of life re-evaluation through death experience, lifelong spiritual quest of a person through dying experience are considered.
The third paper touches upon middle-age crisis associated with parents' loss experience and giving the last lesson how to make his or her own life. A person shapes his or her destiny in accordance with death anxiety, which is the most stressful experience. Doing extreme activities a person is pandering with his or her death anxiety rather than death itself.
Keywords: meanings of life, death phenomenon, dying, spiritual quest, death psychology, life and immortality, middle-age crisis, thanatophobia, death anxiety, death initiation.
У врат
Единственная ситуация, когда возможен еще один разворот переживания отношения к смерти, - это кризис середины жизни, который трудно обозначить каким-то возрастным периодом, хотя многие считают, что это период с 45 до 55 лет. Некоторые называют этот период кризисом второй половины жизни.
На мой взгляд, границы этого возраста определяются смертью родителей и старшего поколения. Они открывают нам врата смерти, и мы "становимся первыми в очереди", когда эта данность все ближе. Смерть родителей открывает новый этап осознавания своей конечности: "Все люди умирают, и я скоро умру".
В психологии очень по-разному обозначают возрастные рубежи этого кризиса. Например, считается, что в сорок лет юнгианский кризис середины жизни, некоторые утверждают, что кризис середины жизни разворачивается в период от сорока до пятидесяти пяти лет, другие рассматривают началом верхней возрастной границы кризиса тридцать пять лет. Мы уверены, что кризис середины жизни - это не возраст. В некотором смысле этот кризис может приходиться даже не на середину жизни, а может быть ее концом. Кризис середины жизни - это внутренний психологический разворот. На наш взгляд, он наступает тогда, когда умирает старшее поколение, умирают родители. Именно смерть родителей (или референтных, значимых людей, которые находились на месте родителей) делает следующую тотальную инициацию в смерть. Именно в этой инициации открываются врата Смерти.
Если люди подросткового, юношеского возраста существуют в той логике, что смерть хотя и реальна, но она еще очень и очень далека, мы еще поживем, то в кризисе середины жизни смерть всегда рождает иную логику: все умирают, и я умру скоро, я первый в очереди. В этой ситуации есть особые стратегии ухода от инициации в смерть или же ухода от ее остроты и сокрушающей силы.
Первая возможность - это замещение родителей другими референтными, значимыми лицами. Как правило, таковыми становятся люди старшего поколения, которые могут заместить родителей по психологической значимости. Это может быть, например, школьный учитель, научный руководитель, руководитель с работы, старший друг или подруга и т. д. В некотором смысле человек находит другого, который прикрывает дверь Смерти, дает понять, что еще есть люди в очереди. Эти лица отвечают не просто внутренним психологическим механизмом, они спасают от тотального страха смерти. У многих людей отношение к тем, кто замещает родителей, прикрывает дверь, становится еще более трепетным и внимательным, чем отношение к собственным родителям. И это психологически правильный и здоровый способ интеграции страха смерти, неизбежности смерти и тотальной остроты страха смерти. Конечно, из нашего сознания нам бы хотелось, чтобы наши родители жили вечно, и врата Смерти никогда не открылись бы.
Другие способы избегания страха смерти во многом повторяют реакции, которые мы описывали для подросткового кризиса.
Возможен уход в гедонизм: человек, понимая, что скоро умрет, начинает жадно глотать нектар жизни - развлечения, секс, алкоголь, наркотики, жажда новых впечатлений и ощущений... Здесь мотивационные установки те же самые, что и у подростка, но они не обладают той тотальностью и энергией и, может быть, той искренностью, которая существует в подростковом возрасте.
Конечно, встречается и суицид, есть и риск безумия, и риск уйти на социальное дно.
Смысл позитивной интеграции в этом кризисе заключается в том, чтобы, в конце концов, принять вызов смертности, принять то, что двери открыты, и, приняв это, тотально заниматься своей миссией, своим коаном, который человек, может быть, получил уже в подростковом возрасте. Человек может в любом возрасте на самом деле стать творцом, когда открывается дверь Смерти.
Есть и другие версии интеграции, которые также психологически оправданны. Человек может уйти на поколение раньше, вступив в брак с партнером моложе, и тем самым перешагнуть в возраст, где еще до смерти далеко, потому что еще раз открывается стадия Космоса Жизни со своими ценностями и заботами. Могут, например, возрождаться школьные или студенческие тусовки, и люди чувствуют себя в том времени, встречаясь и проводя время вместе.
В некоторых случаях, сталкиваясь с кризисом смертности, человек полностью меняет образ жизни и начинает беречь здоровье, бросает вредные привычки, занимается спортом, следит за питанием и пр. Часто люди в этом кризисе обретают веру, уходят в религиозные институты, инициируются в ту систему ценностей, где есть бессмертие души или сознания.
Эти психологические развороты кризиса середины жизни являются тотальными и последними, каких-то существенных и сравнимых по силе новообразований в осмыслении и понимании смерти больше у человека не возникает. Реакции, которые существуют в отношении к страху смерти в дальнейшем, не отличаются новизной от реакций, возникших на этом этапе.
Конечно, есть еще кризисы старения и умирания, но сформированные во время кризиса пубертата или середины жизни установки и стратегии отношения к смерти являются матричными для всех последующих кризисов смерти. Безусловно, возможно изменение стратегий, но в большинстве случаев подобное маловероятно.
Так что смысл жизни становится духовным лейтмотивом человеческого существования. Страх смерти, амбивалентность энергии смерти, любопытство к смерти и смысл смерти тоже сопровождают человека всю жизнь.
Острота этой потери и глубина последней инициации в смерть, наверное, зависит от духовной связи, которую имеешь с родителями.
У мужчин это, как правило, бывает с отцом. Именно эта потеря для меня была самой катастрофичной из всех, которые я испытывал в жизни.
Это было начало мая.
И когда я вошел в дом, в котором прошло мое детство, в зале я увидел гроб с отцом. Он был и узнаваем, и неузнаваем одновременно. Смерть оставила форму, которая уже начала слегка вспухать, и уже был ее запах, который не спутаешь ни с чем и который не мог даже преодолеть ладан, зажженный в избе.
И когда я приблизился к гробу и поцеловал отца, я вдруг понял, что его точно нет тут, в этом теле, и то, что я вижу, это нечто, оставленное отцом и после отца как напоминание о том, что он был на самом деле когда-то.
Я долго смотрел на тело.
И вспоминал, как мы прожили жизнь. Как в 1961 г. он своими руками вырезал из дерева мою первую и последнюю игрушку - автомобиль, который уже в моих руках приобретал новые подробности. Я его красил, подрисовывал ему детали, и даже в юности он все время мне попадался на руки, вызывая удивление - как я мог в это играть - и одновременно какую-то нежность.
Я любил отца очень, когда был ребенком, и мне казалось, что умнее и сильнее его нет. Мне нравилось и его буйность, я восторгался тому, сколько он мог выпить, и я уважал даже те привычки, которые мама считала плохими. У меня была идея, что такому, как он, позволено быть всяким, и я любил его всяким. Мне нравилось смотреть, как он работает, и как отдыхает, и как читает...
Затем я стал взрослым и уже любил его как взрослый мужик взрослого мужика, но при этом, не потеряв свою безусловную детскую любовь к нему.
И затем я постарел душой в конце 90-х гг., а он все еще оставался молодым душой, и в некотором смысле я стал для него отцом, потому что только мне он обращал самые главные и сокровенные вопросы своей жизни.
И мы с ним гуляли по деревне подолгу, и я ему рассказывал все, что постиг сам, и он уважал мое знание. Я обожал эти прогулки, и ничего более ценного я не испытывал в своей жизни, как проповеди отцу. Я их читал и чувствовал, что никто не понимает и не принимает душой мои слова так, как отец.
Он мне верил. И даже молчание с ним было полно смысла.
Я смотрел на мертвое тело отца, и тысячи воспоминаний и чувств всплывали в моей памяти.
Я прожил с ним всю свою жизнь, и какая-то очень важная часть моего существования прямо на глазах разваливалась, превращалась в смердящие гниль и прах.
Вот жил отец, человек страсти и буйства, желаний и стремлений, жаждущий и страждущий, хотел уважения, любви, значимости, иметь и быть одновременно.
И вот труп, тронутый гниением, уже текущий.
Я смотрел и вдруг приобрел око смерти, которое оставило в сознании единственную мысль: "ничего не значит ничего".
Если все заканчивается смердящим трупом, то вся твоя жизнь со всеми желаниями и отношениями, страстями и переживаниями - все ничего не значит.
Мысль была настолько очевидной и истинной, что остальные все слова куда-то разбежались, и уже ничего не помогало - ни красивые похороны под светлым и ясным голубым небом, ярким солнцем. Будто природа говорила своей сочной молодой зеленью и звонкими песнями весенних птиц: "жить, жить, жить - вот что значимо".
Не помогла и безумная и непонятная пурга с ураганным ветром, которая возникла, как упавшая во мгновение ока с небес и напомнившая нам, что родом отец из великих язычников - ведунов, людей силы и что именно этого в нем мы и боялись.
Не помогли ни ритуальные поминки по христианскому обычаю, ни языческий пир с вином и обилием - смерть как праздник и радость.
Мысль так и не исчезала, и когда я слушал, как поет моя семья - семеро братьев и сестер, объединенных одним посвящением в смерть, я подумал еще: "Почему Козловы поют только грустные песни-плач и почему их тоска объединяет, как правда жизни".
Я пел вместе с ними, и это было больше похоже не на песню, а на вой стаи старых волков, потерявших вожака и взглянувших в очи смерти.
То была удивительно грустная и бесконечная ночь.
Смерть оказалась безупречной истиной в этой ночи, а жизнь глупостью и ложью.
И мне казалось, что семья на меня тоже смотрит очами смерти и что у нас появилась одна забота - найти смысл жить.
Но первая ночь без отца на земле так и не дала смысла жизни.
Я приобрел очи смерти, и каждый взгляд, встреча, чувство проверялись этим взглядом, взглядом оттуда.
И ничто не выдерживало проверки, и все превращалось в большой абсурд.
Иногда я задумывался над тем, что я психолог и даже доктор наук и должен был разобраться с силами Тонатоса.
Но рядом со смертью звания и должности казались еще большей глупостью, а претензии на ум и значимость пустым фиглярством.
На сцене, где играла смерть, не оказалось больше ни одной значимой фигуры.
И когда я увидел все живое мертвым, а все значимое потерявшим смысл, наступило самое худшее, что может сотвориться с человеком, - я потерял смысл жизни, и затем...
Затем наступила долгая депрессия, от которой я спасся только на сороковой день во время долгой встречи с живым отцом, которого я провожал в верхние миры, и мы с ним летели рядом.
Я чувствовал ликование от того, что я и есть проводник и что светлые миры открыты для него.
Звучит странно, но жизнь человеческая не дала мне смысла.
Дала Смерть.
Я посмотрел вместе с отцом за пределы врат смерти и увидел, что жизнь на земле имеет смысл в своей полноте.
Я понимаю, что я написал не академический текст и, может, он и не к лицу профессору.
Но смерть как любовь - за пределами добра и зла.
И наше сознание наго перед лицом смерти.
Без всяких одежд.
Страх смерти
Русский философ XX в. Лев Шестов писал о глубокой трагичности постижения феномена человеческой бренности. По его мнению, что бы мы ни говорили и как бы мы ни думали о смерти, под всеми нашими словами и мыслями будет всегда скрываться огромная тревога и величайшее напряжение. И чем глубже мы станем погружаться в мысль о смерти, тем больше будет расти и наша тревога. Так что философия имеет своей последней задачей не построение системы, не обоснование нашего знания, не примирение видимых противоречий в жизни - все это задачи положительных наук, которые, в противоположность философии, служат жизни, т. е. преходящим нуждам, а о смерти, т. е. о вечности, не думают. Задача философии вырваться, хотя бы отчасти, при жизни от жизни. И, подобно тому, как человек с плачем родился на свет или с криком пробуждается от мучительного кошмарного сна, так и переход к смерти от жизни должен, по-видимому, сопровождаться бессмысленным, отчаянным усилием, адекватным выражением которого будет тоже бессмысленный, отчаянный крик или безумное рыдание. Л. Шестов думал, это такого рода "пробуждения" знали многие философы.