Преступление и наказание.
Роман в шести частях с эпилогом. Ф. М. Достоевского. Издание исправленное. Два тома.
Петербург. 1867
Один "критик"1 -- так обыкновенно пишут в газетах, желающих сохранить вполне приличный литературный тон, откуда следует, что ради благопристойности нам должно признать существование у нас великого множества критиков, -- итак, один критик сказал о романе г. Достоевского следующее:
"Уничтожьте только тот оригинальный мотив убийства, в силу которого Раскольников видит в убийстве не гнусное преступление, а "поправление" и "направление" природы, некоторым образом подвиг; мало того; сделайте такой взгляд на убийство только личным, индивидуальным убеждением одного Раскольникова, а не общим убеждением целой студентской корпорации, всякий интерес в романе г. Достоевского немедленно пропадет. Это ясно показывает, что основу романа г. Достоевского составляет предположенное им или принятое за данный факт -- существующее в студентской корпорации покушение на убийство с грабежом, существующее в качестве принципа".
Затем критик довольно хладнокровно предается некоторой горячности: "Какою, -- говорит он, -- разумною целью может быть оправдано
изображение молодого юноши, студента, в качестве убийцы, мотивирование этого убийства научными убеждениями и, наконец, распространение этих убеждений на целую студентскую корпорацию".
Эта критика напечатана, и слова, которые мы привели, имеют совершенно ясный смысл. В романе г. Достоевского, сказано, целая студентская корпорация обвиняется в том, что она исповедует как принцип невинность убийства с грабежом, даже в том, что в ней существует уже самое покушение на такое убийство.
Первая мысль, которая может прийти здесь в голову разумному читателю, конечно, будет та, что все это нелепость, на которую не стоит обращать никакого внимания. Разве можно обвинять всех студентов поголовно не только в покушении на убийство, а в чем бы то ни было? Нужно вовсе лишиться здравого смысла, для того чтобы сделать такое нелепое обвинение. И далее -- если бы кто и сделал подобное обвинение, то разве оно могло бы иметь хотя малейшее значение. Разве обратил бы на него внимание хоть единый студент? О подобной глупости не стоило бы вовсе и говорить.
Клевета на студентов была бы ужасная, если бы только она была возможна. Клевета на г. Достоевского была бы тоже ужасная, если бы и она была возможна. И выходит -- все вздор, не стоящий внимания.
К сожалению, дело так просто не развязывается. Критик, мнение которого мы привели, вероятно, высказал свою искреннюю мысль. Если же он говорил
неискренно, то говорил для тех, которые могут искренно питать подобные мысли. Только нет сомнения, что у нас найдется множество людей, которые или поверят критику, или сами доберутся до подобного взгляда на дело. Нет такой нелепости, которая не нашла бы себе защитников вопреки всякой очевидности. У нас же -- мы должны это помнить -- тьма, глубокая тьма царит над умами; у нас нет для суждений твердых, ясных точек опоры; мы до сих пор не умеем понимать широко и тонко и потому все перетолковываем, все прикидываем на узкие мерки кой-каких понятий, нахватанных нами из хаоса чужих мнений. Можно бы привести немало примеров нелепейших обвинений, которые основывались на недоразумениях или даже на прямой клевете и, однако, имели большой ход в нашей читающей публике.
В суждении же нашего критика для многих и не найдется ничего особенно нелепого. Положим, нам скажут, что кто-нибудь ретроград, враг молодого поколения, враг науки и просвещения; что же. Ведь у нас такие люди есть, хотя бы и в малом количестве; а главное, у нас есть множество людей, которые считаются такими, о которых составилось и незыблемо утвердилось такое противоестественное понятие. Отчего же нельзя причислить к таким людям и нашего романиста. Далее, положим, нам скажут, что кто-нибудь считает все молодое поколение нигилистами, поджигателями, убийцами, готовыми из-за денег отца родного зарезать; что же. Ведь у нас есть нелепые люди, которые держатся таких или подобных мнений; а главное, у нас есть множество людей, которым такие мнения приписываются, которым ни за что не поверят, если они станут уверять, что думают совершенно иначе. Отчего же нельзя сказать, что таким-то людям и хотел угодить г. Достоевский.
Итак, и в силу некоторой действительности, и, главное, в силу преувеличенных и искаженных понятий о состоянии общественного мнения, обвинение г. Достоевского становится возможным. Есть люди н кружки, для которых оно имеет полную силу.
Если же кто нам не поверит на основании вышеприведенных соображений, то мы в настоящем случае можем привести факты, которые тоже взяты будут с печатного. Беда еще небольшая, если человека обвиняют: на всякое чиханье не наздравствуешься. Но беда становится действительною, когда обвинение принимается и не раздается ни одного голоса в защиту. Наконец, всего хуже бывает тогда, когда являются усердные защитники, но по их словам видно, что и они вполне признают виновность обвиненного и стараются только адвокатскими уловками отвести глаза публике. Такая участь довелась г. Достоевскому.
Явился другой "критик"2, который стал защищать г. Достоевского против первого критика. Он почел своим долгом, как он выражается, "снять обвинение с писателя честного"; он старается доказать, "что нет никакого повода думать, чтобы автор хотел кого-нибудь оклеветать, хотел навязать молодежи поголовное стремление к убийству с грабежом, как выразился один критик в начале прошлого года"3.
Доказательство очень просто. "Раскольников -- больной человек" -- вот в чем вся разгадка. "Он -- вполне сумасшедший человек, потому что предметы
постоянно представляются ему с одной стороны; эту сторону он анализирует здраво, другая совсем у него ускользает; для этой стороны от него нет разума, он умер, задавлен всепоглотившею идеей. Эта идея об убийстве так же повернула ему голову, как повертывает голову всякая другая идея, сводящая человека с ума. Один вообразит себя Фердинандом VII4, другой вообразит себе, что весь род человеческий преследует его, весь занят только тем, чтобы стереть его с лица земли. Раскольников вообразил себе, что убийство ради тех целей, которые он признавал благородными, -- вовсе не преступление".
Вот, между прочим, маленькое доказательство такого взгляда на дело. "Сумасшествие, -- говорит критик, -- проходит иногда вследствие сильных нравственных потрясений, иногда даже вследствие крутой болезни. То же делается и с Раскольниковым. Он вынес в каторге сильную болезнь". В романе рассказывается, что после этой болезни выздоравливающий Раскольников вдруг почувствовал сильный порыв любви к Соне. "В нем проснулись, -- пишет критик, -- давно подавленные инстинкты, он разом понял и Соню, которая следовала за ним на каторгу, и глубоко полюбил ее. Он, одним словом, выздоровел (подразумевается: от сумасшествия). Он воскрес, -- говорит автор, -- что, очевидно, одно и то же".
Итак, г. Достоевский написал нам историю некоторого сумасшествия. Если так, то, конечно, нельзя думать, что "он хотел опозорить молодое поколение своим Раскольниковым".
"Раскольников, -- последовательно выводит критик, -- вовсе не тип, не воплощение какого-нибудь направления, какого-нибудь склада мыслей, усвоенных множеством". И далее: "Раскольников, как явление болезненное, подлежит скорее психиатрии, чем литературной критике".
А как же быть с тем учением, которое Раскольников так настоятельно исповедует, так последовательно развивает? Как быть с теми совершенно отчетливыми и связными мыслями, которыми он даже в каторге оправдывает свои убийства? Вот как объясняет дело критик:
"Нельзя объяснить преступления Раскольникова материализмом, потому что этот материализм, это неверие -- в нем тоже напуск, скорее следствие idИe fixe, чем последняя могла быть следствием материализма; с выздоровлением, с любовью и материализм проходит у Раскольникова, и вера начинает прокрадываться в его сердце".
Итак, вот до какой степени неповинен г. Достоевский относительно нашего молодого поколения. Даже материализм и неверие -- эти явления, обыкновенно не предполагающие какого-либо расстройства умственных способностей, -- он приписал выведенному им в романе юноше только под условием помешательства.
Как понять подобное, почти невероятное, извращение смысла романа? Не обвинить ли в нем самый роман? Может быть, он так неясен, так дурно выполняет избранную задачу, что легко было ошибиться в его идее? Отчасти, конечно, так; есть в романе значительные недостатки, которые мешают художественной ясности образов, а следовательно, и препятствуют их ясному пониманию. Например, при вполне твердой, вполне отчетливой манере писать
лица нельзя было бы так легко причислить Раскольникова к сумасшедшим. Но это составляет только сотую долю в объяснении всего дела. Раскольников нарисован все-таки так ясно и отчетливо, что не будь других причин, никто не счел бы его расстроенным в уме, кроме людей, очень грубо понимающих вещи. Главная же причина, по которой критик решился на превратное толкование романа, очевидно, заключается в том, что он боялся прямого толкования. Он боялся, что прямой смысл романа составляет обвинение молодого поколения "в поголовном стремлении к убийству с грабежом". Он боялся и за молодое поколение, и за г. Достоевского и, следовательно, верил в возможность обвинений, которые нам показались такими нелепыми.
Факт -- замечательный для показания нашего умственного строя, и мы надеемся, г. критик извинит нас, что мы воспользовались его словами для изображения этого факта.
Спрашивается, чего же он боялся? Насколько в действительности он был прав в своих опасениях? Насколько эти опасения оправдывались истинным смыслом романа? Если вникнуть в дело, то невозможно будет воздержаться от величайшего изумления перед тем, как трудно у нас понимаются самые ясные вещи.
Нигилисты и нигилистки давно уже изображаются в наших романах и повестях. Как же они в них изображаются? Стоит только вспомнить об этих картинах, чтобы без всякого колебания отвечать на этот вопрос. Читатели привыкли видеть в нигилистах, во-первых, людей скудоумных и скудосердечных, людей, лишенных ясной силы ума и живой сердечной теплоты. Люди эти строят собственным умом теории, совершенно оторванные от жизни, доходящие до величайших нелепостей. На основании этих теорий оии извращают свою и чужую жизнь и живут в этом извращении, не понимая и не чувствуя всего безобразия такой жизни. Поэтому нигилисты являются нам существами смешными и гадкими, пошлыми и отталкивающими. Словом, они изображаются так, что по самой сущности дела могут возбудить не симпатию, а только насмешку и негодование. Посмотрите, для примера, в каком зверообразии выставлен некоторый нигилист в повести "Поветрие" ("Всемирный труд", No 2)5. Да и вообще, каких только гадостей, каких безобразий не было приписываемо нашим нигилистам!
Что же сделал г. Достоевский? Он, очевидно, взял задачу сколь возможно глубже, задачу более трудную, чем осмеиванье безобразий натур пустых и малокровных. Его Раскольников хотя страдает юношеским малодушием и эгоизмом, но представляет нам человека с задатками твердого ума и теплого сердца. Это не фразер без крови и нервов, это -- настоящий человек. Этот юный человек тоже строит теорию, но теорию, которая, именно в силу его большей жизненности и большей силы ума, гораздо глубже и окончательнее противоречит жизни, чем, например, теория об обиде, наносимой даме целованием ее руки, или другие подобные. В угоду своей теории он также ломает свою жизнь; но он не впадает в смешное безобразие и нелепости; он совершает страшное дело, преступление. Вместо комических явлений перед нами совершается трагическое, то есть явление более человеческое, достойное
участия, а не одного смеха и негодования. Затем разрыв с жизнью, в силу самой своей глубины, возбуждает страшную реакцию в душе юноши. Между тем как прочие нигилисты спокойно наслаждаются жизнью, не целуя рук у своих дам и не подавая им салопов, и даже гордясь этим, Раскольников не выносит того отрицания инстинктов человеческой души, которое довело его до преступления, и идет в каторгу. Там, после долгих лет испытаний, он, вероятно, обновится и станет вполне человеком, то есть теплою, живою человеческою душою.
Итак, автор взял натуру более глубокую, приписал ей более глубокое уклонение от жизни, чем другие писатели, касавшиеся нигилизма. Цель его была -- изобразить страдания, которые терпит живой человек, дойдя до такого разрыва с жизнью. Совершенно ясно, что автор изображает своего героя с полным состраданием к нему. Это не смех над молодым поколением, не укоры и обвинения, это -- плач над ним. Несчастный убийца-теоретик, этот честный убийца, если можно только сопоставить эти два слова, выходит тысячекратно несчастнее простых убийц. Ему было бы несравненно легче, если бы он совершил убийство из гнева, из мщения, из ревности, из корысти, из каких хотите житейских побуждений, но не из теории.
"Знаешь, Соня, -- говорит сам Раскольников, -- если б только я зарезал из того, что голоден был -- то я бы теперь... счастлив был!" (т. II, стр. 219).
С невыразимым мучением он чувствует, что насилие, совершенное им над своею нравственною природою, составляет больший грех, чем самый акт убийства. Оно-то и есть настоящее преступление.
"Разве я старушонку убил? -- говорит он Соне. -- Я себя убил, а не старушонку. Так-таки разом и ухлопал себя навеки!.. А старушонку эту черт убил, а не я..." (т. II, стр. 228).
В этом заключается смысл романа, и приговор над Раскольниковым, произносимый автором, вложен им в уста Сони.
"-- Что вы, что вы над собой сделали!-- отчаянно проговорила она и, вскочив
сколен, бросилась ему на шею, обняла его и крепко-крепко сжала его руками.
--Странная какая ты, Соня, -- обнимаешь и целуешь, когда я тебе сказал про это. Себя ты не помнишь.
--Нет, нет тебя несчастнее никого теперь в целом свете! -- воскликнула она, как в исступлении, не слыхав его замечания, и вдруг заплакала навзрыд, как в истерике" (т. II, стр. 215).
Итак, в первый раз перед нами изображен нигилист несчастный, нигилист глубоко человечески страдающий. Свойство широкой симпатии, которое мы приписали автору, и здесь, очевидно, воодушевляло его. Он изобразил нам нигилизм не как жалкое и дикое явление, а в трагическом виде, как искажение души, сопровождаемое жестоким страданием. По своему всегдашнему обычаю, он представил нам человека в самом убийце, как умел отыскать людей и во всех блудницах, пьяницах6 и других жалких лицах, которыми обставил своего героя.
Автор взял нигилизм в самом крайнем его развитии, в той точке, дальше которой уже почти некуда идти. Но заметим, что сущность каждого явления