Киевский университет имени Бориса Гринченко
Своеобразие интерпретации темы «Слепой» любви в “Пасторальной симфонии” А. Жида
Дынниченко Т.А.
Творчество А. Жида уже давно хорошо известно в мире, но в отечественном литературоведении и в странах ближнего зарубежья оно сравнительно мало исследовано. Во второй половине ХХ века анализом его творчества занимались З. Кирнозе, В. Никитин, Л. Токарев, Л. А. Еремеев, В. П. Трыков, Н. Ф. Ржевская; на рубеже ХХ-ХХІ века -- М. Якубяк, О. Микитенко, И. Никитина, Э. Войцеховская, С. Криворучко и др. Множество исследований посвящено анализу жизненного и творческого пути Андре Жида, его философских, политических, религиозных, этических и эстетических взглядов, проблематике, жанровому разнообразию и стилистике его творчества и отдельных произведений во Франции. Среди них А. Моруа (A. Maurois), А. Клюар (H. Clouard), П. де Буасдеффр (P. de Boisdeffre), К.-Э. Мани (C.-E. Magny), Ф. Лестренган (F. Lestringant), П. Ляфий (P. Lafille), Ж. Мальон (J. Mallion), Г. Боден (H. Baudin) и др. Тема любви в “Пасторальной симфонии”» Андре Жида исследовалась лишь в контексте более общих проблем его творчества. Однако значение этого произведения настолько многоаспектное, что она может быть предметом специального исследования. Целью нашей статьи является исследование своеобразия интерпретации темы «слепой» любви в указанном произведении.
“Пасторальная симфония” [La Symphonie Pastorale], как и другие произведения Андре Жида, во многом автобиографична, что объясняет специфику ее тематики, проблематики, стилистики. Она вышла в свет в 1919 году, хотя задумана была (под первоначальным названием “Слепая”) намного раньше, еще в 1894, во время недолгого пребывания А. Жида в Швейцарии (где и происходит действие книги). Возможно, идиллические пейзажи этого мирного уголка навеяли на писателя и определенное настроение, что позже отобразилось в названии произведения. Сюжет повести -- история любви протестантского пастора и подобранной из христианского милосердия и воспитанной им слепой сироты, которая, после того как прозрела духовно и физически, покончила с собой. Фигура главного героя не случайна: сам писатель вырос в достаточно суровой атмосфере протестантской семьи, что наложило глубокий отпечаток на всю его жизнь и творчество. Нужно отметить также, что за год до появления книги, в 1918 году, состоялось его путешествие в Англию с Марком Алегре, приведшее к кризису его супружеских отношений, и переживание и осмысление этого кризиса нашло отражение в тексте. Структурно повесть состоит из двух тетрадей, что невольно вызывает ассоциацию с первой книгой А. Жида “Тетради Андре Вальтера” (Cahiers d'Andrй Walter), вышедшей в 1891 году. По определению П. де Буасдеффра (P. de Boisdeffre), это была “интимная хроника, дневник очень чистой любви» юного Андре Жида к его кузине Эммануэль, а сам писатель позже назвал ее «открытым признанием в любви” [15, 96--97]. Кузен писателя Альберт Демаре, которому он дал прочитать черновой вариант этой книги, был поражен обилием в ней цитат из Священного Писания и настоял на том, чтобы две трети из них были убраны. То, что Андре Жиду не удалось сделать в “Тетрадях Андре Вальтера”, он блестяще осуществил в “Пасторальной симфонии”, превратив ссылки на Ветхий Завет, Евангелие от Павла и другие христианские источники в выразительный художественный прием.
Для лучшего понимания своеобразия “Пасторальной симфонии”, постараемся идентифицировать ее по жанровым признакам. Сам автор назвал ее “recit” - “история”, исследователи же называют ее по-разному: повестью, небольшим психологическим романом, философской параболой. Все названия имеют право быть, но наиболее емким, с нашей точки зрения, является идентификация данного произведения как философской параболы. В справочной литературе парабола определяется как “поучительное иносказание, близкая к притче жанровая разновидность” [9, 533], “притча”, а также как “притчевый принцип поэтики” [11, 977]. Выделяются также следующие признаки параболы: 1] наличие за сжатым повествованием об определенных событиях нескольких других планов содержания; 2] обязательное присутствие “в середине структуры параболы иносказательного образа, тяготеющего к символу, а не к аллегории” [9, 533]; 3] “отсутствие “обстановочности” и “характеров” в традиционном понимании (действующие лица -- лишь субъекты этического выбора)” [11, 977]. Все эти признаки присутствуют в “Пасторальной симфонии”. Главные действующие лица -- пастор и слепая Гертруда -- не являются характерами в традиционном понимании. Они близки к тем персонажам философских повестей Вольтера, которые были выражением той или иной идеи (философской, этической, политической и т.д.) и являются субъектами этического выбора. Под довольно сжатой любовной историей кроются глубокие содержательные планы: философский, религиозный, этический. В середине структуры находится, тяготеющий к символу антиномичный мотив зрения-слепоты. Тема “слепой” любви дает автору возможность раскрыть многоаспектную символику данного мотива.
Мотив зрения-слепоты не является новым в литературе, религии, философии. Мифологические притчи о незрячих провидцах и людях, обладающих зрением, но духовно слепых, -- едва ли не одна из первых дидактических истин, сформулированных человечеством. К. Богданов отмечает: “Слепы пророки и провидцы (Тресий, финей, Эдип в Колоне), праотцы (Исаак), богоизбранные герои (Библейский Соломон…), легендарные поэты (слепец--аэд Демокок…, сам Гомер…и Мильтон). Демокрит ослепляет себя, “думая, что зрение препятствует проницательности ума. Примеры в данном случае можно множить и множить. Слепцу вменяется знать о том, о чем не знают зрячие. Более того, он знает правду о зрячих” [3]
В мотиве слепоты осуществляется концентрация идеи тайного зрения, или ясновидения, крайней степени обострения духовного зрения, для которого зрение физическое оказывается излишним, обременительным. “В греческой культуре, -- пишет С. Аверинцев, -- рано выявляется чрезвычайно острое переживание видимости, как пустой “кажимости”. По этой логике мудрец, т.е. разоблачитель видимости и созерцатель сущности, должен быть слеп”. [3]. В XVIII веке философ--просветитель Дени Дидро пишет “Письмо о слепых в назидание зрячим”, в котором “противопоставляет зрячего слепца слепым зрячим” [1, 125]. Другой, многократно отмечавшийся в специальной литературе мотив, -- мотив неведения, незнания. [3]. Но неведение может быть незнанием (по разным объективным и субъективным причинам), а может быть ложью, нежеланием знать. В “Пасторальной сифонии” мотив зрения-слепоты раскрывается как противопоставление слепоты вынужденной (физической) и слепоты добровольной. Добровольная слепота -- это блаженство, нежелание смотреть правде в глаза, самообман. У Гертруды физическая (вынужденная) слепота обостряет духовное зрение, у пастора добровольная слепота затемняет его сознание, дает возможность не смотреть правде в глаза.
Повесть написана в форме записей протестантского пастора и состоит из двух тетрадей. Движимый милосердием пастор хочет вернуть в стадо “потерянную овцу” [5, 15], одухотворить “ком тела, лишенный души” [5, 12]. Его приятель, доктор Мартен, рассказывает ему о психологической методике пробуждения “замурованной” души, научно обосновывая и подтверждая свой рассказ многочисленными примерами из медицинской практики. Обсуждают они и философский аспект проблемы: слепая Гертруда приравнивается ими к чувствующей статуе Кондильяка. Французский философ XVIII века аббат де Кондильяк придумал статую, внутренне устроенную как человек и одушевленную, но без идей (под ними он понимал цвет, вкус, звук, протяженность и т.п.) и провел с ней мысленный эксперимент. В процессе эксперимента он последовательно наделял ее обонянием, вкусом, слухом, зрением и осязанием, вследствие чего у нее появилось самосознание и знание об окружающем мире. Этим экспериментом он стремился доказать, что способности приобретаются человеком при помощи чувств, а не являются врожденными, а их развитие определяется исключительно опытом, упражнениями и воспитанием [6, 272]. Вначале записи пастора действительно напоминают журнал врача или ученого, намеревающегося фиксировать ход предпринятого эксперимента, целью которого является формирование и развитие души слепой и практически немой девушки. Но постепенно «научный» журнал превращается в очень личный дневник влюбленного человека. В период записей в первой тетради пастор еще не осознает свое чувство к Гертруде как любовь и блаженствует, но упорно ее ограждает от любого постороннего влияния. Вторая тетрадь начинается с осознания того, что он любит девушку и не понимает, как он мог так долго заблуждаться.
Образы пастора и Гертруды выстроены Андре Жидом по принципу сообщающихся сосудов: в одном прибывает, а в другом убывает -- чем более прозревает Гертруда, тем больше “слепнет” пастор. Когда Гертруда прозревает (в прямом и в переносном смысле), она убивает себя. Пастор, напротив, все больше погружается во тьму: прозрев, он ничего не меняет, а цепляется за любую возможность оправдать себя. То, что вначале было неосознанным самообманом, становится откровенным и бессовестным лицемерием. Он упорно прикрывается милосердием, новым пониманием христианского учения, лишь бы не смотреть правде в глаза. А правда такова: во-первых, он совершает большой грех с точки зрения своей веры, к тому же, он не простой верующий, а пастор; во-вторых, предмет его любви -- по сути дела, его приемная дочь; в-третьих, он прелюбодействует (пока еще только в своих чувствах) на глазах у своей семьи, чем заставляет страдать жену и развращает детей; в-четвертых, он разрушает возможное счастье своего сына и Гертруды; в-пятых, он в душе против операции по возвращению зрения Гертруде, хотя не осмеливается этому помешать; и наконец, в-шестых, самый большой его грех -- это ложь: он лжет всем: себе, жене, сыну, Гертруде, пастве (ибо он больше не может быть их пастухом, пастором) и, в конечном итоге, Богу.
Каким образом происходит незаметная, но губительная метаморфоза, как благочестивый смиренный пастор превращается в изощренного лицемера, погрязшего в грехах? А. Жид использует характерный для модернизма прием - протоколирование на бумаге мыслей, чувств, ощущений, впечатлений, без их анализа протоколирующим субъектом. Поскольку субъект ничего не анализирует, то он ничего и не скрывает, он просто описывает то, что думает и чувствует и как он думает и чувствует, а также действия и слова других субъектов, сопровождая или не сопровождая их своими, всегда субъективными, комментариями. В результате складывается достаточно объективное изображение описываемых событий, которое разворачивается перед читателем.
В начале книги пастор предстает как человек, посвятивший себя служению людям: мудрый, просветленный, любящий свою паству, едущий, не ропща и не раздражаясь, в любое время и в любую погоду к нуждающимся в его помощи. Именно в этом контексте воспринимается его импульсивное желание взять к себе в дом никому не нужное существо, слепое и, как он поначалу думал, глухое и немое. Но уже сцена их приезда домой настораживает: оказывается, к своей семье пастор относится не так, как к своим прихожанам. Он далеко не так внимателен, добр и безотказен по отношению к своей жене и детям. Его добродетельность, скорее поза, честолюбивая жажда подвига, обязательно видимого. Он восклицает, думая о жене: «С какой бы радостью сделал я для нее что-нибудь неслыханно смелое, опасное!» [5, 44], но он совершенно не способен любить и поддерживать ее, помогать ей каждый день, а часто его добродетель по отношению к другим еще и утяжеляет ее жизнь. Он записывает в своей тетради: “… я сконфузился, припомнив, что уже не в первый раз мне случается перекладывать на плечи жены последствия необдуманных порывов моего рвения” [5, 16], но и этот смиренный упрек себе -- самолюбование. Позже он мысленно упрекает членов своей семьи за то, что они разительно отличаются от пробужденной им жизнерадостной, одухотворенной, благодарной ему и любящей его Гертруды: ему кажется, что жена слишком приземлена и даже не пытается понять его благородные порывы, поддержать его, а дети сторонятся его, замкнуты и неласковы с ним. Он считает это несправедливым и незаслуженным, но собственноручно сделанные им записи в тетрадях многое объясняют и разоблачают его как самодовольного эгоиста, упивающегося собственным смирением и добродетельностью. Когда жена упрекает его: “Ты делаешь для нее (Гертруды -- Т.Д.) то, чего никогда бы не сделал ни для кого из нас” [5, 42], «Ты никогда так не возился ни с одним из наших детей», он признается: “И это правда; хотя я очень люблю своих детей, мне ни разу еще не приходило в голову, что я обязан подолгу с ними возиться» [5, 28]. Слушая плач своего младенца-сына, он думает: “Я глубоко убежден, что он кричал бы гораздо меньше, если бы ему позволили несколько раз покричать в полное свое удовольствие в те часы, когда меня не бывает дома” [5, 79]. Но вот мы читаем очередную запись: “Когда после дня борьбы, посещений бедных, больных, обездоленных я возвращаюсь ночью домой, сплошь и рядом измученный, с сердцем, настоятельно требующим расположения, тепла и покоя, я обычно встречаю у своего семейного очага одни волнения, пререкания и неурядицы, которым я охотно бы предпочел уличный холод, ветер и дождь” [5, 78], она окончательно проясняет, что его пасторская самоотверженность -- просто бегство из дома, подсознательное удовлетворение потребности быть уважаемым, любимым, вызывать восхищение.
Таким образом, становится понятным, что он “слеп” уже давно, но не отдает себе в этом отчета, потому что ему так удобно. Неудивительно, что только для него так долго остается тайной истинная сущность его чувства к Гертруде, ведь он давно предается блаженному самообману. Андре Жид писал: “…все мои книги суть книги иронические, это книги критические… “Пасторальная симфония” -- критика определенной формы лжи самому себе» [15, 113]. Анри Клюар (H. Clouard) называет “Пасторальную симфонию” не чем иным, как сплошной иронией и ставит ее главного героя в один ряд с мольеровским персонажем: “Страстно любящий пастор, думая, что выполняет долг милосердия, становится почти Тартюфом, сам того не ведая. Какое бессознательное лицемерие, средство перерядить собственные грехи и истолковать поступки других!” [16, 40]. Пьер де Буасдеффр (P. de Boisdeffre) подчеркивает, что в “Пасторальной симфонии” нравственное лицемерие пастора только чуть замаскировано» [15, 112], что, как мы помним, было характерно и для персонажа “Тартюфа”.
У пастора и Гертруды есть в тексте двойники, позволяющие автору глубже исследовать мотив зрения-слепоты. Зеркальными отражениями образа Гертруды являются образы жены пастора Амелии и его дочери Сары. Сара -- синхронное отражение Гертруды. Автор почеркивает их сходство: они почти ровесницы, схожи телосложением, и наконец, даже одевают Гертруду в Сарину одежду. Сначала их сравнение не в пользу Гертруды. Сара спокойна, доброжелательна, ловка в работе, ласкова с младшими детьми, уважительна к родителям, воспитана. Гертруда неопрятна, “целые дни проводит у очага, держась настороже”, у нее “безразличное, тупое выражение лица”, она всегда “враждебна и насуплена”, “стонет и ворчит как животное”, на еду “набрасывается с животной жадностью”. Сара помогает матери в уходе за слепой и пастор очень благожелателен к ней, хотя не высказывает ей никакой благодарности и любви. Наоборот, глядя на Гертруду, он «погружается в глубокое разочарование» из-за того, что ее преображение не осуществилось мгновенно, “доходит до отчаяния, даже до равнодушия к ней”, “почти сожалеет о своем первоначальном порыве, и очень бы хотел никогда ее к себе не привозить” [5, 21-22]. Но позже, когда он уже ослеплен любовью к Гертруде и чрезвычайно горд собственной ролью в ее преображении, девушки в его сознании как бы меняются местами. Теперь уже Гертруда всегда доброжелательна, любознательна, нежна к пастору и его детям, отзывчива, ее лицо одухотворено, она никогда не проявляет “ни малейшего осуждения по адресу ближнего”. Дочь, напротив, вызывает у пастора разочарование: “я не могу открыть в Саре ничего, кроме самых вульгарных склонностей. Подобно матери, она озабочена только самыми мелочными хлопотами, даже черты ее лица, не одухотворенные никаким внутренним пламенем, потускнели и затвердели” [5, 80].