Традиции А.Н. Островского и А.П. Чехова в пьесе Егора Загребина «Лебедь белая»
Т.В. Зверева
Данная статья обращена к изучению специфики удмуртской драмы. Новизна работы связана с тем, что в ней впервые представлен развернутый анализ пьесы Егора Загребина «Лебедь белая». Актуальность исследования обусловлена тем, что в исследовании задействован сравнительно-исторический метод, позволяющий выявить истоки удмуртской драматургии. По мнению автора статьи, в «Лебеди белой» обнаруживается влияние театра А. Н. Островского и А. П. Чехова. Пьеса Егора Загребина ориентирована, с одной стороны, на идейномировоззренческий конфликт, разработанный Островским, с другой - несет в себе элементы чеховской драмы (установку на символизм и недоговоренность). В исследовании проведено сопоставление удмуртской пьесы с драмой Островского «Гроза» и комедией Чехова «Чайка», выявлена система прямых и скрытых отсылок к предшествующим текстам, показано, как национальная литература преодолевает и творчески преображает исходные установки русской словесности. Если русская драма XIX - ХХ вв. обращается к неразрешимым конфликтам («вечные конфликты» у Островского и метафизические конфликты у Чехова), то в пьесе Е. Загребина воплощена мысль об изначальной гармонии мира. Несмотря на крайнее напряжение коллизии, драматический конфликт разрешим, и победу одерживает глубоко укоренное в национальной почве нормативное начало. Важно, что удмуртская драматургия второй половины XX в. находится под двойным влиянием. С одной стороны, она восходит к традиции русской литературы классического периода (А. Пушкин, Н. Гоголь, А. Островский, А. Чехов и др.), с другой - откликается на современное состояние литературного процесса, т.е. испытывает воздействие со стороны советской драматургии (А. Вампилов, А. Володин, М. Рощин и др.).
Ключевые слова: Е. Загребин, А. Островский, А. Чехов, удмуртская драматургия, компаративистика, традиция, жанр, реминисценция, конфликт, сюжет, символ, ремарка.
T. V. Zvereva
TRADITIONS OF A. N. OSTROVSKY AND A. P. CHEKHOV IN EGOR ZAGREBIN'S PLAY “LEBED' BELAYA [THE WHITE SWAN]”
This article investigates the specifics of the Udmurt drama. The novelty of the paper lies in the fact that for the first time ever it presents more detailed theoretical considerations of Egor Zagrebin's play “Lebed'Belaya [The White Swan]”. Its relevance is based on the use of the comparative historical method which enables us to identify the origins of the Udmurt dramaturgy. We can trace the impact of A. N. Ostrovsky and A. P. Chekhov's theater on the play “Lebed' Belaya [The White Swan]" by E. Zagrebin. On the one hand, Egor Zagrebin's play is focused on the ideological and worldview conflict worked out by Ostrovsky, and on the other hand, it involves the elements of Chekhov's drama (an orientation towards symbolism and reticence is clearly detected in it). The study presents a comparison of the Udmurt play with Ostrovsky's drama “Groza [Thunderstorm]” and Chekhov's comedy “Tchaika [The Seagull]”. The system of direct and hidden references to the previous texts has been developed in the process of research, which shows how the culture- bound literature overcomes and creatively transforms the initial trends of the Russian literature. If the Russian drama of the 19th-20th centuries deals with insoluble conflicts (for example, “eternal conflicts” of Ostrovsky and metaphysical conflicts of Chekhov), then the idea of inherent harmony of the world is embodied in the play by E. Zagrebin. Despite the extreme tension of the collision, the dramatic conflict can be resolved; and the victory is won by the normative principle which is deeply rooted in the culture-specific soil. It is crucial that the Udmurt dramaturgy of the second half of the 20th century is under a double influence. On the one hand, it goes back to the tradition of the Russian classical literature (A. Pushkin, N. Gogol, A. Ostrovsky, A. Chekhov, and others); on the other hand, it responds to the current state of the literary process, or rather being influenced by the Soviet dramaturgy (A. Vampilov, A. Volodin, M. Roshchin, and others).
Keywords. E. Zagrebin, A. Ostrovsky, A. Chekhov, Udmurt dramaturgy, comparative studies, tradition, genre, reminiscence, conflict, plot, symbol, remark.
Удмуртская драматургия, становление которой приходится преимущественно на вторую половину XX в., во многом усваивает ведущие достижения русской словесности. Поздний расцвет удмуртской драмы объясняется тем, что драматический род по своей сути консервативен, новые веяния обнаруживают себя в первую очередь в лирике и эпосе. Вследствие этого становление драмы, как правило, происходит на более поздних стадиях культурно-исторического развития. О закономерностях развития удмуртской драматургии писали П. Домокш [Domokos 1977], Т. И. Зайцева [Зайцева 2012], В. Л. Шибанов [Шибанов 2007], М. В. Ившина [Ившина 2015] и др. Отдельно отметим коллективную монографию «Удмуртская драматургия второй половины XX - начала XXI века: проблематика, художественное своеобразие, жанровые искания», выпущенную в 2018 г. [Удмуртская драматургия... 2018].
В настоящей работе речь пойдет об усвоении традиции русской литературы, поскольку данному аспекту не было уделено должного исследовательского внимания. Попытаемся выявить механизмы рецепции, характеризующие творчество одного из самых ярких удмуртских писателей второй половины XX в. Егора Егоровича Загребина. В рамках данной статьи обратимся к анализу драмы «Лебедь белая», написанной Е. Загребиным в 1967 г. удмуртский драма загребин
Еще А. П. Скафтымов обозначил две ведущие линии русской драмы, связав их с именами А. Н. Островского и А. П. Чехова [Скафтымов 2007]. Исследователь заострил внимание на изменении структуры конфликта: если в пьесах Островского речь идет о внешнем конфликте (столкновение героев и их мировоззренческих позиций), то ведущим у Чехова становится внутренний конфликт (герои сталкиваются не столько с внешними обстоятельствами, сколько с непостижимой надличной силой, понять которую они не в состоянии). «Драматически-конфликтные положения у Чехова состоят не в противопоставлении волевой направленности разных сторон, а в объективно вызванных противоречиях, перед которыми индивидуальная воля бессильна» [Скафтымов 2007, 387]. Произошедшие на рубеже веков изменения явились следствием трансформации эпохальной оптики. Русская культура конца XIX - начала ХХ вв. усваивает новое видение мира, которое определяется чувством «онтологической неуверенности» и «онтологического неблагополучия». Именно этим ощущением пронизано позднее чеховское творчество. Удмуртская драматургия середины ХХ в., с одной стороны, тяготеет к современной советской драме, в целом ориентированной на чеховскую традицию (А. Вампилов, А. Володин, М. Рощин и др.). С другой стороны, в ней обнаруживается сильное влияние русской классической драмы XIX столетия с ее установкой на идейно-мировоззренческий конфликт.
Драматургия Е. Загребина восходит к театру А. Н. Островского. Во второй половине XIX в. Островский не только создает принципиально новый репертуар для русского театра, но попутно осуществляет театральную реформу. В типологически сходной ситуации оказывается и Егор Загребин, пришедший в удмуртскую драматургию в середине ХХ столетия. Перед молодым писателем стояла задача создания национального театра, из под его пера выходит около двух десятков пьес. Среди этих пьес особо выделяются такие произведения как «Весенний дождь», «Медаль», «Настя и Степан», «Деревенский роман», «Не бросай меня, милый», «Лебедь белая», «А кукушка все кукует...», «Эш- Тэрек». Типологическое сходство можно видеть и в том, что, создавая репертуар для своих театров, оба писателя усваивают лучшие образцы драматического искусства. Для Островского это изучение европейской литературы - Шекспира, Мольера, Лопе де Вега и др. (о преломлении европейской традиции в театре Островского замечательно в свое время писал А. Штейн) [Штейн 1974]. В свою очередь Загребин апеллирует к образцам русской драмы, отбирая в ней элементы, органично вписывающиеся в национальный театр.
Начиная с жанрового обозначения (драма) в «Лебеди белой» можно увидеть множество отсылок к «Грозе». Показательно, что в середине ХХ в. именно эта пьеса Островского долгое время не сходила с подмостков Удмуртского национального театра. Как и в «Грозе», действие в загребинской пьесе происходит на реке; река становится важным символом, напоминающим об изначальной природной гармонии. При этом и в русской, и в удмуртской драме река «закольцовывает» пространство, с нее начинается и ею оканчивается сюжет (круг - древнейшее воплощение вечно повторяющегося порядка вещей, вечного круговорота жизни).
Вслед за известным монологом Катерины («Отчего люди не летают, как птицы?») главная героиня Анисья соотносит себя с птицей и мечтает о свободе: «Белые лебеди!.. Красиво летят! Э-эх, мне бы тоже крылья. И чего только не увидите вы? Счастливого полета! В добрый путь»! [Загребин 2008, 136]. Объединяют двух героинь и воспоминания о детстве: «Детство вспомнила. Встану, бывало, рано-рано и босиком бегу к реке купаться. Искупаюсь в холодной воде - хорошо, а потом ложусь на траву - зеленый бархат» [Загребин 2008, 156]. И в «Грозе», и в «Лебеди белой» возникает архетип «потерянного рая» - мира, в который человеку невозможно вернуться. Наконец, существенным для понимания удмуртской пьесы является зарождающийся в третьем действии мотив грозы. Огненная стихия напоминает о Божьем суде, человеческих грехах и необходимости их искупления. Показательно, что пытается спрятаться от грозы запутавшийся в жизни Паша Шукшин:
Паша. Все темнее. Может, убежать? Куда? От себя не убежишь.
Слышны раскаты грома [Загребин 2008, 159].
Как и у Островского, в «Белой лебеди» удары молнии возникают в кульминационный момент - Трифон достает нож, которым впоследствии попытается зарезать Пашу:
Сверкнула молния, раздался гром.
Трифон (доставая из кармана нож). Всякая железка, как магнит, молнию притягивает [Загребин 2008, 160].
Однако более существенно обращение Загребина к другим аспектам драматургии Островского. Во-первых, в центре художественного видения оказывается событие, выводящее течение жизни за ее обычные пределы. Как писал А. П. Скафтымов, «одной из особенностей дочеховской бытовой драмы является поглощенность и заслоненность быта событиями. Будничное, как наиболее постоянное, нормально обиходное и привычное, здесь почти отсутствует. Минуты ровного, нейтрального течения жизни бывают лишь в начале пьесы, как экспозиция и отправной момент к сложению события. В дальнейшем вся пьеса во всей ее диалогической ткани уходит в событие, ежедневно-обиходное течение жизни отступает на дальний план и лишь кое-где упоминается и подразумевается» [Скафтымов 2007, 373-374]. Появление нового героя Юрия Олина в самом начале загребинской драмы приводит к перестройке исходной конфигурации персонажей и обострению конфликта. В дальнейшем пьеса демонстрирует крайне напряженную коллизию (безумие Трифона и его покушение на Пашу), при этом финал отмечен катарсисом. Во-вторых, важное место у Загребина занимает идейный конфликт, характерный для драмы Островского. «Лебедь белая» построена на внешнем конфликте двух противоположных станов героев. С одной стороны, это Трифон, Паша Шукшин, Любимов - персонажи, живущие по законам джунглей («Беречь только самого себя, думать только о себе»). Жизненная философия Трифона, основанная на идее личного обогащения и стяжательства, оказывается заразительной, и ей начинает вторить Паша: «Я хочу жить весело, красиво!» [Загребин 2008, 149] (заметим, что имя Трифон имеет греческие корни и происходит от словосочетания «живущий в роскоши», т.е. в пьесе использован прием «говорящего имени»). С другой стороны, Загребин изображает героев, осознающих, что помимо материальных ценностей в жизни существуют ценности духовные (Юрий Олин, Анисья, Данил Романыч, Петр Березкин, Люся). Таким образом, в «Лебеди белой» завязывается мировоззренческий конфликт, являющийся отличительным признаком русской драматургии XIX в. Вместе с тем в удмуртской пьесе в большей степени проявлено нормативное начало: если в «Грозе» Островского Катерина в одиночку противостоит «темному царству», то у Загребина положительные герои доминируют. Финал драмы ознаменован победой света: Паша Шукшин осознает свои ошибки и искупает вину, а Трифон погружается в безумие, которое эквивалентно духовной смерти персонажа. Подобная концовка расходится с более сложной развязкой, представленной в пьесах Островского, но упрощение конфликта неизбежно в удмуртской литературе, ориентированной на базовые культурные модели и традиционалистскую парадигму. Знаменательно, что удмуртская драматургия середины ХХ в. уходит от излюбленных в русской литературе «открытых финалов», авторы предпочитают завершать действие и исчерпывать конфликт.
Как уже было сказано выше, в пьесах Загребина можно обнаружить переклички с творчеством А. П. Чехова. Уже «птичье» название пьесы - «Лебедь белая» - отсылает читателя к чеховской «Чайке». Следует отметить тяготение Загребина к стихии воздуха; более того, в творчестве писателя выделяется самостоятельный «птичий сюжет», отмеченный такими рассказами как «Жаворонок», «Скворечники», «Летят журавли», «Дятел», «Белые лебеди», «Трясогузка», «Соловей», «Соловей всем поет», «Бекас», а также пьесой «А кукушка все кукует...». Акцентуация небесного начала чрезвычайно важна для понимания особенностей творчества удмуртского писателя. В «Лебеди белой» автором использован чеховский прием: название пьесы является не только центральной метафорой, через которую развернут сюжет, но и символом, вмещающим в себя множество смыслов. В комедии Чехова чайка соотнесена с Ниной Заречной, гибель подстреленной птицы символизирует душевную опустошенность героини, не сумевшей удержать в себе творческого и жизненного горения. Водная стихия поглощает огненную, трагический финал чеховской комедии в очередной раз демонстрирует победу жизненной стихии, перед которой бессильны герои.
Почти все сюжетные линии в драме Загребина связаны с образом Анисьи - «белой лебеди». Имя главной героини уже характеризует ее внутреннюю сущность (Анисья от др.-греч. Avvaia - благотворная). Однако первое появление Анисьи сопровождается противоположной характеристикой: «Она, куцая лиса, в два счета опутает вас» [Загребин 2008, 135]. Автор иронично подменяет детали, наделяя свою героиню «ложным признаком». На особое положение Анисьи в системе персонажей указывает авторская ремарка: «Появилась Анисья. Издали смотрит на девушек» [Загребин 2008, 135]. Обозначенная пространственная дистанция («издали») фиксирует особое положение героини среди жителей деревни. Именно Анисья первая видит в небе летящих лебедей и бросает реплику: «Белые лебеди!.. Красиво летят!» [Загребин 2008, 136]. В дальнейшем автор еще более усиливает соотнесенность героини с птицей. Впервые увидевший девушку Юрий Олин сразу же угадывает ее внутреннюю чистоту: «Зачем ее так унижают? Девушка, мне кажется, хорошая, словно лебедь белая.» [Загребин 2008, 137].
Лебедь - один из важнейших символов человеческой культуры. Для понимания авторского замысла важно, что эта птица наряду с уткой занимает центральное место в удмуртской мифологии. Не случайно тема птицы как символа чистоты и свободы дублируется автором в одной из второстепенных сюжетных линий - линии Люси и Петра Березкина. Только чистота внутреннего мира позволяет героям любоваться летящими в небе лебедями: