Материал: Внешняя политика и безопасность современной России - 3 - Хрестоматия - Шаклеина - 2002 - 491

империи, то получится, что большевики продлили ему жизнь примерно на семьдесят лет. Но вряд ли такое сравнение корректно, ибо, хотя Австро-Венгрия и Турецкая империя были, безусловно, стареющими, разлагающимися образованиями, они все же не столько умерли от старости, сколько были «убиты» державами — победительницами в первой мировой войне. Если же сравнивать нашу «империю» с империями держав-победительниц, которые развалились сами, без мощных толчков извне, разница во времени между их и нашей гибелью окажется не такой уж большой. А если принять к тому же во внимание, что Российская империя все же обладала более прочной организацией, во всяком случае, в том, что касается соотношения сил между центром и инонациональными перифериями (ибо, опираясь на мощное русское ядро, контролировать из Москвы окраины значительно проще, чем, например, англичанам из Лондона контролировать во много раз превышающих их по численности индийцев, африканцев и т.д.), то мы вообще придем к выводу, что при каких-то особо благоприятных и крайне маловероятных обстоятельствах наша империя и без большевиков могла бы дожить до даты, очень близкой к 1991 году. Но все это, конечно, лишь гадания, и, кроме того, вопрос, могло или нет то или иное образование дожить до какого-то определенного срока, не имеет прямого отношения к основному вопросу — о его конечной судьбе. Разумеется, для индивида лишние лет пять жизни — это очень много и очень важно, но к принципиальной проблеме человеческой смертности они прямого отношения не имеют.

Большевики смогли преодолеть болезненный кризис в постепенно слабеющем, начавшем стареть организме (кризис, в значительной мере ими же порожденный или, во всяком случае, обостренный) радикальным изменением формы существования, облика этого организма, который тем не менее оставался тем же самым организмом и в котором продолжались те же процессы старения и распада.

Относительно легко реинтегрировать «имперское пространство» большевикам удалось в силу двух причин. Во-первых, распад, который произошел в 1917–1918 годах, был связан с внешними толчками и в некотором роде — преждевременен. Любые национальные движения (наверное, вообще любые движения, любые органические процессы) развиваются чередованием периодов бурного развития и периодов отступления и «стагнации», периодов энтузиазма и периодов «опускания рук». С первой же попытки независимость достигается очень редко. И если ко времени российской революции полностью готовые к самостоятельной жизни, сложившиеся национальные организмы поляков, финнов, в меньшей степени прибалтов, вполне могли быть независимыми современными государствами и удерживались в империи исключительно силой, то украинцы, казахи и другие народы, безусловно, к независимости готовы не были. Не случайно, что даже в 1917 году о полной независимости от России большинство входивших в империю народов не думало и стремилось лишь к автономии (в Британской империи индийцы или ирландцы вначале тоже выдвигали лишь задачу достижения автономии, «гомруля»). Для этих народов очень естественно, что достижение ими независимости в период гражданской войны в России явилось первой и неудачной попыткой. Во-вторых, большевики смогли обезоружить не уверенные в себе, столкнувшиеся с колоссальными трудностями национальные движения своим глубоким и искренним интернационализмом, тем, что создававшееся (или воссоздававшееся) ими государство именовалось СССР, что в его названии отсутствовало слово «российский», что оно искренне мыслилось

союзом равноправных народов, призванным со временем охватить всю планету, стать союзом свободных народов Земли. Большевики, разумеется, не мыслили в таких категориях, но можно сказать, что объективно сохранение основного пространства Российской империи было «куплено» ими ценой создания государства без слова «российский» в названии, разделения единой территории империи на республики и предоставления входящих в империю народам громадных не представимых ранее возможностей национального развития.

Но вне зависимости от субъективных стремлений большевиков, раз уж «мировая революция» ограничилась российским имперским пространством, это пространство стало диктовать свои законы. Имманентная этому пространству система национальных отношений сильнее любой идеологии и любой политической организации пространства. В позднесталинскую эпоху имперский русский характер нового государства стал совершенно очевиден, проявляясь в его самосознании, идеологии, символике и политике. Переживший тяжелую болезнь организм воссоздался и стал осознавать себя как тот же самый организм, как государство, берущее начало не с 1917 года, а от Ивана Калиты и Рюрика (на Рюрика, впрочем, как на нерусского, у нас смотрели с подозрением) и ныне, после выздоровления от болезни, ставшее сильным и могущественным как никогда, о старости и смерти вообще не задумывающимся.

Однако в том-то и мощь таких глубоких естественных процессов, как процесс старения имперских организмов, что они развиваются и тогда, когда организмы больны, и тогда, когда они совершенно здоровы — даже и очень здоровые старики продолжают стареть. И идут они со своей естественной скоростью, которую политические события принципиально изменить не могут. Если организм жив, если его не разрушили силой, не «убили», как это произошло с Авст- ро-Венгрией, то степень его дезинтеграции, «старения», мало зависит от политической воли. Ленин не хотел воссоздания империи, он хотел союза равноправных республик, но воссоздал империю, ибо при уровне развития наций каким он был в его время, и при сохранении единства нашего пространства республики не могли не стать фикцией. Наоборот, Сталин стремился к ультрацентрализованному тоталитарному государству с отчетливо «русским имперским» характером и создал такое государство. Но он так же не мог оставить естественный процесс, как большевики революционной эпохи не могли его радикально ускорить. Процесс шел «своим ходом» и при Сталине, более того, он шел и «через Сталина», посредством его действий.

При всем своем всемогуществе и всей своей ориентации на российскую империю Сталин, конечно, и мысли не допускал о восстановлении формы нашего пространства как просто российско-имперского. Максимум официальной «российскоцентричности» был достигнут в словах гимна («Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки великая Русь») и в формуле «братства народов», в котором русский народ — «старший брат». Даже при тоталитарном всевластии существуют очень мощные ограничения этого всевластия, механизм действия которых даже не всегда понятен. Сталин мог переселять народы, как Навуходоносор, но отказаться от формулы свободных республик, имеющих право отделения, он был не в состоянии. Можно сказать, что он этого и не хотел, что такая формула казалась ему безвредной демагогией. Но при столь глубоких, естественных, квазибиологических процессах, как процесс распада имперского организма, грань между «не мог» и «не хотел» очень неопределенна. Демагогия

же никогда не бывает «просто демагогией». При всех репрессиях и при всей русификаторской политике сталинский режим платил колоссальную «дань» национальным республикам, дань, которая была платой за сохранение единства нашего «пространства» и частичное возрождение русско-имперской формы его организации. Это и упрочение республиканских систем управления со своими ЦК, Совминами, Академиями наук и т.д. (естественно, что у России своих ЦК, как и Академий наук и художеств, не было, ибо российское руководство и являлось союзным, а Россия на деле представляла собой не одну из республик, а «ядро»). Это и «выращивание» кадров национальных интеллигенций и бюрократий, в отношении ряда народов — «выращивание» ускоренное, по системе квот для поступления в вузы. И культивирование очень своеобразных, как бы подчиненных русскому и поэтому «куцых», но все же национализмов народов союзных и автономных республик (у русских есть великий Пушкин, а у других — свои Пушкины поменьше масштабом — Шевченко, Низами, Навои и т.д., памятники которым тоже стоят в соответствующих местах). Это и грандиозная работа по созданию литературных языков и письменности ранее не имевших их народов, по изучению фольклора и т.д. Все это было продолжением той работы, которая началась в Российской империи и которая объективно, вне зависимости от намерений работников, вела к подъему народов «окраин России», их превращению в современные нации и соответственно изменению соотношения сил между «ядром» и «окраинами» и дезинтеграции нашего «пространства».

СССР был переходным, компромиссным образованием, соответствующим определенному соотношению, равновесию сил «ядра» и «окраин», когда «просто империя» была уже невозможна, а «просто независимость» — еще невозможна. Это равновесие, однако, постепенно нарушалось, дезинтеграция продолжала развиваться, и если в ленинский и сталинский периоды шло создание наций и одновременно создание еще во многом формальных и искусственных национально — государственных организмов, то в послесталинскую эпоху ранее пустая форма стала все больше наполняться содержанием, республики постепенно и незаметно начали в действительности превращаться в национальные прогосударства. С ликвидацией сталинского террора элита мало-помалу консолидировалась, причем консолидировалась она по национально-государственным границам и по уже готовым «матрицам» республиканских систем управления и пар- тийно-бюрократических иерархий. И если при Ленине при всем свойственном ему интернационализме и при всей его чуткости к национальным чувствам нерусских народов во главе национальных республик могли быть и русские, и евреи, и вообще кто угодно, вплоть до болгарина Х. Раковского на Украине, то в послевоенный период это уже исключение из правил, а в брежневский — принципиально невозможно. При всей «безграничной преданности» Москве и Л. Брежневу республиканские власти фактически уже обрели «полунезависимость», и Ш. Рашидов, Г. Алиев, Д. Кунаев и другие были уже не московскими «наместниками» и генерал-губернаторами, а скорее царьками набирающих силу, несмотря на весь наш «тоталитаризм», «вассальных государств». Сопротивление, с которым столкнулся М. Горбачев, попытавшийся нарушить уже сложившуюся систему реальной внутренней независимости складывавшихся в республиках организмов, назначив в Казахстан русского Г. Колбина, показало, как далеко зашли уже эти постепенно, незаметно развивающиеся процессы. От когдато подчинившихся России племен «киргиз-кайсацкой орды» через явно прежде-

временное поползновение к независимости казахских националистов «алашордынцев» в период гражданской войны, через Казахскую АССР, где тем не менее мог править сталинский наместник еврей Ф. Голощекин, истребивший чуть ли не треть казахов, но где одновременно создавались казахский язык, интеллигенция, бюрократия, через формально равноправную Казахскую ССР, через кунаевское правление республика шла к современному «назарбаевскому» Казахстану и идет дальше. Схожими путями создавались национально — государственные организмы и других народов, и все эти процессы одновременно были процессами дезинтеграции как СССР, так и существовавшего в форме Союза «имперского пространства».

Форма процессов, развивавшихся на нашем «пространстве в советское время, была очень не похожа на форму процессов в Российской империи или в других империях, но суть была та же. По своей объективной роли национальные партбюрократы и интеллигенты были прямыми продолжателями тех российских чиновников или интеллигентов «из туземцев», которые в период гражданской войны встали во главе автономистских и сепаратистских движений, но продолжателями, имеющими значительно более прочные позиции, опирающимися на новое, достигнутое за годы Советской власти соотношение сил. И как они — продолжатели дела совершенно не похожих на них «предков», так они — аналоги тоже совершенно не похожих на них социальных типов в иных «имперских пространствах». Выучившийся в Оксфорде и даже подзабывший родной язык слуга Британской империи — чиновник в Индии или Африке, которому надоело служить англичанам, и он начинал осознавать, что вполне мог бы стать министром независимого государства, — и какой-нибудь член ЦК Компартии Туркмении, у которого появлялись схожие смутные мысли, в коих он до поры до времени боялся признаться собственной жене, — «функциональные аналоги».

Распад СССР был подготовлен не только последними десятью годами, как говорит Ельцин, но всей историей нашего «пространства», к нему вел процесс, начавшийся более ста лет назад и не прерывавшийся ни при Ленине, ни при Сталине, ни при Хрущеве или Брежневе, ни, естественно, во времена горбачевской демократизации. И легкость, с которой произошел распад, почти неприличная процедура ликвидации СССР в Беловежской пуще свидетельствуют лишь о подготовленности этого результата. «Дети» прикончили «старика отца», но прикончить его было очень просто, ибо сил у него уже не оставалось (что, однако, не очень их оправдывает, особенно «старшего» и находившегося на особом привилегированном положении сына, тут же попытавшегося захватить из наследства все, что можно, и начать командовать младшими братьями). Но была ли гибель

СССР окончательным распадом «имперского пространства»?

РАСПАД 1991 ГОДА был, разумеется, более подготовлен, чем распад 1917–1918 годов, а новые государства значительно жизнеспособнее эфемерных образований периода гражданской войны в России. Но оргия суверенитетов и независимостей 1991 года была все же «забеганием вперед» по сравнению с реальными, глубинными процессами консолидации национально-государственных организмов и дезинтеграции пространства, как в свое время «забеганием вперед» были эфемерные независимости, провозглашенные в годы гражданской войны (почему эти независимости и рухнули, а форме республик потребовались десятилетия, чтобы начать наполняться некоторым содержанием).

Для меня несомненно, что наилучшим вариантом развития для всех республик, для всего «советского народа» было бы сохранение на какой-то период единого государства, но в более «рыхлой», чем СССР, форме нового союзного договора, к которому стремился Горбачев. В таком государстве центр обеспечивал бы определенный уровень стабильности, необходимый для дальнейшей консолидации и самоорганизации национальных организмов, упорядоченного разрешения основных противоречий между ними, и их демократическое развитие. Новый Союз не спас бы наше пространство от дезинтеграции, но сделал бы его распад более замедленным и безболезненным. К сожалению, в это время никто (или почти никто) не мыслил большими временными категориями. Одни спешили прикончить «старика», ибо воображали, что, если этого сейчас не сделать, он может вновь воспрянуть сильным, грозным и жестоким, каким был в молодости. Другие (защитники Союза) также наивно воображали, что если сейчас «старика» спасти, то он уже никогда не умрет. Кровь, пролитая в СНГ за последние годы, — это во многом расплата за спешку и эгоистический самообман 1991 года, за то, что «старику» не дали спокойно «дожить свое» и привести дела в порядок.

Сейчас большинство прежних республик Союза представляет собой значительно менее жизнеспособные организмы, чем это подразумевается их статусом независимых государств, а наше «пространство» значительно более едино и совсем иначе организовано в реальности, чем оно едино и организовано формально. Пространство сохраняется, ибо республики продолжают быть связанными тысячами экономических, культурных, личных, каких угодно связей, которые теснее, чем их связи с ближайшими соседями или странами (более близкими к ним по языку, религии, глубоким основам культурной традиции, но находящимися по ту сторону границы пространства). Даже республики Прибалтики самой своей бурной реакцией на события в Москве и на все, что говорит, как им кажется, о ее имперских поползновениях, показывают, что психологически они из пространства еще окончательно не вышли (мы уже не говорим о том, что переговоры о противостоянии России прибалтийские руководители ведут между собой на русском языке). А когда Алиев или Шеварднадзе приезжают как президенты независимых государств в Москву к Ельцину, с которым они заседали вместе в Политбюро и для общения с которым им не только переводчика, но и слов-то нужно немного, они наверняка испытывают странное чувство «игры», «лицедейства». И поскольку сохраняется пространство, сохраняется, естественно, и имманентная ему структура — «тяжелое» российское «ядро» (хотя сейчас оно и менее «тяжелое», чем раньше — в СССР и тем более в Российской империи) и пестрая периферия и вытекающая из этой структуры система отношений, при которой Москва все равно остается центром, а Ельцин — все равно «начальством». При этом формальная и «символическая» организация нашего пространства начинает постепенно в какой-то мере приходить в соответствие с его реальной организацией. Окончательно порвать формальные связи с нашим пространством смогли только республики Прибалтики — наиболее готовые к самостоятельной жизни национальные организмы (самым важным в этой готовности являются не размеры территории или численность народа и не наличие ресурсов, а скорее культурные и психологические факторы — уровень национального самосознания и способности к самоорганизации). Все прочие вошли в СНГ, преемника СССР, как, в сою очередь, сам СССР был преемником Российской империи. Грузия и Азербайджан вначале «артачились», но их затащили. СНГ — организа-