Материал: Внешняя политика и безопасность современной России - 3 - Хрестоматия - Шаклеина - 2002 - 491

ция, в которой формально все равны. Но формальное равенство при значительном фактическом неравенстве превращается в фикцию (естественно, не настолько, насколько это было в СССР, поскольку соотношение сил СНГ уже иное, чем в СССР). Формально равноправная структура СНГ или просто не работает, заменяясь системой двусторонних связей России с каждой из республик, или несколько видоизменяется под влиянием реальной структуры. Столицей СНГ становится все-таки не Минск, а Москва, главой СНГ — Ельцин (а когда его сменит кто-нибудь другой в России, главой будет он), председателем парламентской ассамблеи СНГ — наш председатель Совета Федерации. Постепенно складывается и система более и менее тесных связей республик с Россией внутри СНГ. С Белоруссией, страной с наиболее слабым национальным самосознанием, наименее готовой к независимому существованию, мы, очевидно, создадим в конце концов какую-то конфедерацию (это, естественно, будет очень своеобразная «конфедерация медведя и зайца»). С очень бедными и вдобавок имеющими колоссальные русские общины, но значительно больше, чем Белоруссия, ощущающими свою национальную «особость» Казахстаном и Киргизией отношения будут тесные, но все же не конфедерация. «Особые» отношения у России с Арменией, опирающейся на Россию в своем противостоянии с соседями, и с Таджикистаном, где правительство победило в гражданской войне с помощью российской армии и полностью зависит от поддержки России. Пространство «пульсирует» и после полного распада в какой-то мере восстанавливает свою организацию.

Сохраняется и имманентная нашему пространству психологическая структура, о которой мы уже говорили. Реальной ситуации России — бывшей формальной «главе», ныне формально равной с другими, несколько ослабевшей по отношению к ним, но продолжающей оставаться значительно сильнее других, — соответствует и определенный комплекс чувств. Эти чувства и проще, и сложнее «псевдорациональных» внешнеполитических рассуждений, и все, например, сложности российско-украинских отношений нельзя понять, не учитывая простого российского чувства к Украине, которое на бытовом уровне иной раз выражается фразами типа: «Возомнили о себе!», «Тоже мне, «незалежные»». В отношении России к странам СНГ не может не присутствовать сознание собственного превосходства, причем несколько обостренное и «фрустрированное» из-за теперешней ситуации формального равенства. Главы государств СНГ, например, бесконечно ездят в Москву, но Ельцин к ним не очень-то ездит. Козырев тоже предпочитал «приличное общество» западных министров обществу «постсоветских плебеев». Есть в этих отношениях и естественный эгоизм сильного, не желающего считаться со слабыми. Мы могли, например, никого не спросясь, пойти на либерализацию цен, бросившую в конвульсии все республиканские экономики. Но есть и во многом противоположное стремление сохранить «пространство» и свою позицию его главы, которую только силой сохранить уже невозможно, что побуждает не доводить других «до крайностей» и соблюдать осторожность и иногда прямо поступаться собственной выгодой. Есть и очень естественное для «слабеющих центров» стремление использовать конфликты между соседями. Есть и стремление считаться с общепринятыми нормами отношений между государствами и международным правом, которое присутствует в наших действиях в СНГ значительно больше, чем в нашей рефлексии по поводу отношений в нем: каждый раз, когда дело доходит, например, до изменения границ, мы останавливаемся, не

признав независимости Карабаха и Абхазии и избегая поддерживать русский сепаратизм в Крыму, молдавском Левобережье, Казахстане.

И как сложно отношение России к своим более слабым соседям, союзникам по Содружеству и бывшим подданным Российской империи, так сложно и их отношение к России. Там есть и глубоко укоренившееся представление о Москве как о все равно неизбежном центре. Есть и зачастую преувеличенные представления о ее могуществе, о том, что против России «все равно не попрешь» (урок, который вынесли из событий последних лет грузины и азербайджанцы). Есть стремление использовать Россию в своих интересах, играя на ее «слабостях» (карабахцы, объявляющие себя «форпостом России на Кавказе»), и стремление «сохранить лицо» в отношениях с Россией, и. несомненно, присутствующие в большинстве стран СНГ, естественно, особенно у элит, смутные мечты о времени, когда они перестанут от России зависеть и президентам «суверенных государств» не надо будет ездить в Москву на поклон, льстить российскому руководству и что-то у него выпрашивать.

«СССР умер, но пространство его живет». Но если пространство с его внутренней структурой и имманентной ей системой отношений продолжает жить, значит, на нем продолжают действовать те же силы и развиваться те же процессы, которые начались более ста лет назад, привели к падению Российской империи и появлению нового, «менее имперского» образования, СССР, процессы, которые продолжались на протяжении всей истории СССР, в конце концов сломав его и породив более «рыхлое и менее «имперское ~ образование — СНГ. Если процесс «старения», распада организма естествен, значит, до тех пор, пока существует организм, идет и процесс старения.

ПОСКОЛЬКУ РАСПАД СССР не соответствовал уровню готовности большинства республик к самостоятельному существованию, они столкнулись с большими трудностями. Всплеск романтического национализма кончился, и эйфория независимостей сменилась разочарованием и тенденцией к реинтеграции. В какой-то мере повторяется то, что происходило после гибели Российской империи. Но это развитие по спирали, ведущей вниз, повторение не «на новом высшем», а «на новом низшем» этапе. Каждый раз пространство восстанавливается в более усеченном и в более «рыхлом» виде. «Пульсация» его замирает, а движение ко все большей дезинтеграции проходит «сквозь» эту «пульсацию».

Такое дезинтеграционное движение проявляется сейчас во всех сферах жизни. Это и миграционные процессы, ведущие к большей национальной однородности республик; и постепенное расширение сферы влияния национальных языков (и соответственно сужение сферы влияния русского). И идеологические процессы — распад единой на всем пространстве СССР коммунистической идеологии и рост влияния религий — в разных странах разные. И культурная переориентация — большая ориентация на свое культурное наследие и установление все более тесных культурных связей не с Россией, а со странами, близкими по глубоким культурным основам. И экономические процессы — разрушение наиболее связанных с Россией и обслуживаемых скорее русскоязычным населением отраслей промышленности, установление более тесных связей со странами вне нашего «пространства». И постепенное укрепление и развитие государственных систем и их все растущая дивергенция, приводящая к тому, что системы, скажем, Туркменистана и Эстонии уже просто не могут быть «совмещены», быть частями какого-либо единого объединения. Но самое важное, наверное, —

это все же привычка к новому статусу, все большее ощущение его как естественного и нормального. Для окончательного закрепления этой привычки, очевидно, нужна смена поколения. Для наших дедов то, что привычный Гельсингфорс стал столицей другого государства и «заграницей» и даже переименовался в Хельсинки, было таким же диким, как для нас сознание, что Алма-Ата — заграница, однако уже наши родители к этому привыкли, а в наши дни не все и помнят, что Польша и Финляндия когда-то были частью России.

При этом процесс дезинтеграции в какой-то мере затрагивает и территорию собственно России. Конечно, это касается не русских областей (разговоры о том, что России грозит распад, представляются мне или выражением невротических страхов, или демагогией), а отношений России с рядом ее культурно чужеродных, но находящихся внутри РФ окраин, где или возникли сепаратистские движения, как в Чечне, или возникают своего рода вассальные государства, живущие своей жизнью. Положение Калмыкии Илюмжинова, Осетии Галазова или Татарстана Шаймиева в России времен Ельцина очень похоже на положение Казахстана Кунаева или Узбекистана Рашидова в СССР времен Брежнева. При этом реальная отдаленность культуры народов от русской культуры, их разная «совместимость» с нами в одном государстве могут совершенно не совпадать с их, во многом случайным, правовым статусом. То, что никогда не стремившаяся к независимости Белоруссия была союзной республикой и по принятым международным юридическим нормам имела право на отделение, а чеченцы, готовые умирать за свою независимость, его не имеют, безусловно, несправедливо, и подобные несоответствия культурной и психологической реальности и правовой ситуации долго еще будут одним из источников напряжения и на нашем «пространстве» в целом и внутри Российской Федерации.

Пространство продолжает распадаться, несмотря на наше сопротивление, и, как это часто бывает при такого рода процессах, сопротивление может само вести к еще большему распаду, как сопротивление «гэкачепистов» привело к беловежским соглашениям. Наверное, никто не хочет дезинтеграции нашего пространства «меньше», чем Жириновский, но никто ему больше и не способствует. И правительственные действия, направленные на предотвращение дезинтеграции, на деле могут именно к ней и вести. Так, наша поддержка, например, абхазского сепаратизма, имеющая основной целью «наказание» Грузии и удержание ее в сфере нашего влияния, оборачивается сепаратизмом Чечни и, кроме того, устойчивым желанием грузин при первой же возможности из нашей сферы влияния убежать. Когда процесс естествен и необратим, вне зависимости от субъективных желаний к одному и тому же результату ведет буквально все.

ОБЩИЙ ТОН нашей статьи получился как бы «грустный». И это, видимо, естественно, поскольку процессы, которые мы пытались проследить, — это процессы умирания. Разумеется, те же процессы являются одновременно и процессами зарождения и роста новых национально — государственных организмов, в том числе и организма новой, неимперской России. Можно изменить «угол», под которым мы рассматриваем эти явления, и говорить все время о росте и укреплении, создав совершенно иную, радостно-оптимистическую тональность. И все же, мне думается, такая тональность была бы искусственной, наигранной.

Одна из многих причудливых особенностей нашей советской идеологии заключалась в том, что, живя в государстве, которое, несомненно, относилось к классу «империй» (недобровольных, насильственных объединений народов), мы

тем не менее были приучены считать, что «империя» — это что-то очень плохое

игнусное, «тюрьма народов» (отчасти поэтому, как только СССР стал осознан нами как империя, мы тут же принялись его разрушать). Но империи — это отнюдь не только «тюрьмы народов». Это и великие человеческие общежития, где жизнь в какой-то мере более богата, более сложна, пестра и интересна, чем в отдельных национальных государствах, где происходит взаимообогащение культур и где народы не только «угнетаются», но и растут, развиваются.

Англичане, французы, русские и другие народы — строители империй не только угнетали и эксплуатировали покоренные ими народы, но и сделали их современными обществами. Просветительской, созидательной роли империй можно петь гимны, и достаточно сравнить Афганистан, отстоявший свою независимость от англичан, с Индией, чтобы понять, что исторически для афганцев, вероятно, было бы значительно лучше, если бы они эту независимость не отстояли. Империи — отнюдь не только нечто плохое, и соответственно распад империй — это не только хорошее.

Поначалу распад империй всегда сопровождается культурной, экономической и социальной деградацией (иногда, как в ряде африканских стран, доходящей до уровня безумных племенных войн и людоедства). Неизменно сопровождают его и хамство, и неблагодарность, когда бывшие колонизаторы, без которых многие освободившиеся народы, что называется, «сидели бы на деревьях», обвиняются во всех смертных грехах и утверждается, что, если бы не они, эти освободившиеся народы давно были бы богаты, свободны и счастливы. И всегда такой распад означает множество личных драм. Особенно тяжело при этом, естественно, приходится представителям имперских народов, живущих на территориях новых государств: французам — в Алжире, англичанам — в Африке, русским — по всему периметру России. Может быть, в еще худшем положении оказываются люди типа офранцуженных алжирцев, прежде ворчавшие на империю, но когда пришла независимость, оказавшиеся неспособных приспособиться к новым условиям, новой пошлости, провинциальности, культурной деградации. Сейчас во всех бывших союзных республиках таких людей очень много, и как в Лондоне и Париже после распада империй стали расти колонии всякого рода «колониальных интеллигентов», так они растут сейчас в Москве.

Уавстрийского писателя Йозефа Рота есть прекрасный рассказ «Бюст Кайзера». В нем говорится о старом австрийском генерале, который после распада Австро-Венгрии живет в своем имении в ставшей польской Галиции, и перед домом у него продолжает стоять бюст последнего кайзера Франца-Иосифа. Генерала уважают и не хотят его унижать или притеснять, но бюст кайзера в независимой Польской республике все-таки как-то нехорошо. И местный польский начальник очень вежливо обращает на это внимание генерала. Генерал отнюдь из ума не выжил и все понимает. Он обещает убрать бюст. Но он не просто убирает его, а устраивает ему торжественные похороны, и за гробом, в котором помещен бюст, идут и украинские крестьяне, и поляки, и местные евреи, и, конечно, сам генерал. После похорон он уехал во Францию и больше в имение не возвращался. Кого же хоронили со слезами все эти разные люди? «Тюрьму народов», Австро-Венгрию, которая была их общей родиной и их общей молодостью

и«добрым старым временем». Сейчас все мы тоже продолжаем хоронить нашу общую Родину и нашу молодость. И не грустить по ним нельзя.

Но одно дело — грустить по ушедшему, другое же дело — пытаться его вернуть. «Старика» (СССР) можно и нужно было поберечь, а не убивать. Но воскресить его никак нельзя, как нельзя и приостановить дальнейший распад нашего «имперского пространства».

Это не значит, что его надо искусственно ускорять, как это произошло в Беловежской пуще. Это не значит, что его надо доводить до абсурдных крайностей — до создания границы России и Украины по типу тех границ СССР, на кинофильмах об охране которых, с собаками, защитными полосами и ночными тревогами, мы воспитывались. Более того, это не значит, что не надо восстанавливать связи, бессмысленно разорванные в 1991 году. Но это значит, что надо четко понять, что специфическая зависимость республик от Москвы будет исчезать, что в будущем связи прибалтов со Скандинавией, Молдавии с Румынией, тюркских государств с Турцией и т.д. будут теснее, чем их связи с Москвой, более того, что рано или поздно, но, очевидно, придется примириться и с независимостью таких республик, как Чечня. И надо понять, что чем сильнее мы будем стремиться помешать этому, тем скорее и, главное, тем в более болезненной для нас форме будут идти эти процессы. За последние годы, стремясь удержать контроль над нашим «пространством, мы уже совершили много глупых и жестоких вещей, за которые придется расплачиваться (для чеченцев, например, мы создали эпическую историю борьбы героев с «кровавыми, но трусливыми российскими палачами», на которой будет воспитываться не одно поколение чеченских детей). Сил на «серьезное объединение типа Российской империи или СССР у нас уже нет и не будет. Поэтому лучше не пытаться в третий раз затевать привычную игру, которая может кончиться лишь конфузом, а найти себе занятия, более соответствующие возрасту» и «духу времени».

Империи — не обязательно плохо, а независимости — далеко не всегда хорошо. Но империи — образования, принадлежащие к уже ушедшему «возрасту» человечества в целом и народов, населяющих наше пространство, которое уже почти распалось и будет распадаться дальше. Контролировать его нам будет все труднее. Но вполне можно спокойно жить и в пространстве, которое не под твоим контролем, если только это спокойное, добрососедское пространство, если за время своего контроля над ним ты не создал вокруг себя кольцо врагов. И нашей главной целью на «постсоветском пространстве» должно быть не восстановление контроля над ним, а превращение его — и не только его, а вообще окружающего нас пространства — в пространство «добрососедское». При всей своей кажущейся простоте такая задача крайне сложна, ибо требует от нас не столько контроля над другими, сколько самоконтроля, контроля над своими привычками и импульсами, а это, как каждый из нас знает на своем личном опыте, самое трудное.