Материал: Alexandr_Filippov_K_politiko-pravovoy_filosofii_prostranstva_Karla_Shmitta

Социологическое обозрение Том 8. № 2. 2009

Александр Филиппов*

К политико-правовой философии пространства Карла Шмитта**

Аннотация. Статья представляет собой послесловие к изданию на русском языке книги Карла Шмитта «Номос земли в праве народов jus publicum Europaeum». В статье сделан акцент на историко-биографических условиях создания этой книги, а также на проблематике свободы, неожиданно появляющейся у позднего Шмитта.

Ключевые слова. Карл Шмитт, пространство, земля и море, свобода, действие.

I

«Номос земли в праве народов jus publicum Europaeum» – последняя большая монография знаменитого ученого. Она вышла в свет в 1950 году – несчастливое время в судьбе Европы, Германии и самого Шмитта. Окончание Второй мировой войны ознаменовалось тотальным поражением немцев; новая Германия, разделенная на два государства, только-только появилась, и хотя еще мало кто мог предполагать, насколько это всерьез и надолго, свершившееся разделение подводило черту под более чем столетней историей страны, обретшей единство во Втором рейхе и утратившей его с крушением Третьего. Это был конец той самой, имперской Германии, которая демонстративно устанавливала свое единство и преемственность по отношению к сердцевинной Европе, Европе Империи. Послевоенное время было также временем личной трагедии Шмитта. Он прошел сложный путь взаимоотношений с нацистами и нацистским режимом. В его биографии было и более чем сдержанное отношение к нацистскому движению, и внезапный, для многих совершенно необъяснимый переход на сторону партии, запрета которой он требовал несколькими месяцами раньше, и вступление в эту партию, и карьера, которая в первые годы после «великой национал-социалистической революции» стремительно пошла вверх, и быстрое, бесславное окончание карьерного роста уже во второй половине 30-х годов. К 1945 г., как показано во многих хорошо документированных исследованиях, отношения Шмитта с режимом были далеко не радужными. Не будучи ни в каком смысле оппозиционером, он тем не менее принадлежал к кругу тех интеллектуалов, которые глубоко разочаровались в происходящем. Но личное дистанцированное отношение Шмитта почти ничем не давало себя знать кроме изменения тона и содержания публикаций, тогда как его политическая ангажированность в 1933-1936 гг. была более чем заметной. Этого ему не забыли и не простили. После войны Шмитт был интернирован, и хотя в 1947 г. он вышел на свободу, отношение к нему как «юристу короны» при Гитлере сохранилось надолго. Шмитт вызывал куда большее негодование, чем Мартин Хайдеггер, Арнольд Гелен или Ханс Фрайер, тоже поддержавшие нацистов – по разным мотивам, но в одно и то же время. Он пытался бороться и за свою репутацию, и за место под солнцем, но безуспешно. «В действительности, именно применительно к ситуации, возникающей внутри системы усиленного контроля, встают вопросы особого рода. Прежде всего, это вопрос о тотальности

– мнимой или действительной, – и, далее, вопрос о том, объемлема ли та область, о которой идет здесь речь. Следовало бы спросить, насколько вообще возможно для политического властителя взять в свои руки духовную продуктивность народа таким образом, чтобы фактически не осталось свободной мысли, ничего, кроме безоговорочного [приятия власти].

* Филиппов Александр Фридрихович – доктор социологических наук, руководитель Центра фундаментальной социологии ИГИТИ ГУ-ВШЭ.

**Впервые опубликовано в кн.: Шмитт К. Номос земли в праве народов jus publicum europaeum. СПб.: Владимир Даль, 2008. С. 640-666. Перепечатано с любезного разрешения издательства

41

Социологическое обозрение Том 8. № 2. 2009

Возможность тотальной, стопроцентной тотальности – это первостепенная социологическая проблема. У духа – своя гордость, своя тактика, своя неотчуждаемая свобода и – прошу прощения – свой ангел-хранитель, и все это у него не только, скажем, в эмиграции, но и внутри [страны], в когтях самого Левиафана»1. Это хороший аргумент для всякого интеллектуала, благополучно пережившего тоталитарный режим. Но Шмитт был не всякий, а тот самый, и аргумент не сработал. Выпуская в 1950 г. один из самых значительных своих трудов, Шмитт еще не знал, что обречен всю оставшуюся, очень долгую жизнь провести в крошечном городе Плеттенберге, где он родился и вырос, провести ее «частным ученым», лишенным всех возможностей для работы и привилегий немецкого профессора2.

Говоря самым поверхностным образом, книга о номосе – это попытка по-новому заявить о себе в ученом сообществе. Попытка не удалась, если принимать в расчет только ближайшие карьерные замыслы Шмитта. Но в более широкой исторической перспективе мы можем судить о ней иначе. Здесь присутствуют новые темы, новый материал, новый способ изложения, к которому, впрочем, Шмитт подходил уже с конца 30-х годов. Если в таких работах, как «Духовно-историческое положение современного парламентаризма», «Католицизм и политическая форма», «Политическая теология» и, конечно, «Понятие политического», Шмитт не просто исследует проблему, но вводит понятия, полемические по своей природе, т.е. не понятия для нейтрального, незаинтересованного описания, но понятия для борьбы, то «Номос» и родственные ему работы стилизованы, как говорят немцы, под речь мудреца, подводящего итоги многовековой истории. Однако такой подчеркнуто неполемический тон мудреца никого не должен вводить в заблуждение. «Номос земли» – книга очень радикальная, возможно, еще более радикальная, чем те сочинения, которые в 20- 30-х годах составили автору европейскую известность. Именно поэтому она не просто сохраняет свою актуальность, она обретает гораздо большую актуальность, чем прежде. Некоторые основания того, почему это происходит, очевидны. С одной стороны, трудное становление «единой Европы» привлекает внимание к работам тех мыслителей, которые размышляли над историческими судьбами этого единства, в том числе и к сочинениям Шмитта. С другой стороны, не только в Европе, но и во всем мире традиционные представления о территориальном суверенитете государств-наций становятся все более устаревшими. Требуется по-новому мыслить политическое пространство современного мира, и такие понятия, как «глобализация» или «мировая система» часто оказываются недостаточными, они позволяют сделать слишком мало и должны уступить место более изощренному категориальному аппарату. Для этого используются самые разнообразные ресурсы, старое различие между правыми и левыми, сторонниками прогресса и консерваторами работает всё хуже.

Шмитт оказывается в этой ситуации очень кстати: много десятилетий его не то чтобы не замечали или оставляли в совершеннейшем забвении, но просто не решались обращаться к его творчеству как источнику вдохновения, суждений, понятий и ходов мысли, которые важны сами по себе, независимо от политических предпочтений, политической судьбы и даже политической вины автора. Теперь это ограничение практически снято. Показателен в этом смысле, например, известный американский журнал Telos (вкупе с одноименным издательством), за последние полтора десятка лет превратившийся в один из важнейших центров, привлекающих внимание к наследию Шмитта и, можно сказать, пропагандирующий это наследие. Не менее показательно широкое использование идей Шмитта политически совершенно чуждыми ему и в наши дни очень влиятельными авторами, такими, скажем, как М. Хардт и А. Негри, Дж. Агамбен или Ш. Муфф. Шмитт – посмертно – вернулся в истеблишмент политической философии и политической науки, на него принято ссылаться, радикальная мысль часто ищет в нем не столько оппонента, сколько

1Schmitt C. Ex captivitate salus. Erfahrungen der Zeit 1945/47. Köln: Greven Verl., 1950. S. 15-16.

2В отличие, например, от другого влиятельно юриста нацистской Германии Отто Кёлльройтера, также проведшего несколько лет в заключении после 1945 г., но впоследствии формально вышедшего на пенсию.

42

Социологическое обозрение Том 8. № 2. 2009

союзника, а умеренно-прагматические авторы видят в его книгах дополнительный ресурс для своих изысканий.

На что же следует обратить внимание, приступая к позднему, сравнительно мало знакомому для отечественного читателя Шмитту? Прежде всего мы можем исходить из того, что книга, подобная «Номосу земли», в дополнительном представлении не нуждается. Она по-прежнему и даже более, чем прежде, может говорить сама по себе и сама от себя. Но есть и другая сторона медали. «Номос земли» написан, говорит Шмитт, – и так он повторяет

в50-е и 60-е годы неоднократно, в том числе и по поводу своих более ранних сочинений, – юристом и для юристов, причем даже не всех юристов, а международников, специалистов по истории европейского международного права. Это – правда, но, видимо,только часть правды,

вего словах чувствуется и стремление защитить себя от нападок. Но, в конце концов, сам Шмитт признавал, что дальнейшая судьба книги уже не может зависеть от воли автора. Ее читают и понимают очень по-разному. Мы хотим предложить один из таких способов чтения, рассмотрев некоторые аспекты рассуждений Шмитта, которые заслуживают особого внимания более широкого, нежели юристы-международники, круга гуманитариев. Речь не может идти о сколько-нибудь подробном анализе, который неминуемо разросся бы до совершенно невозможных объемов. Мы хотим привлечь внимание лишь к некоторым аспектам этого монументального труда в связи с общим характером политической философии Шмитта.

II

Для правильного понимания исследовательской идеологии «Номоса земли» следует обратиться, помимо этой работы, к нескольким сочинениям Шмитта, в которых важные для нас темы получают дополнительное развитие. Прежде всего это книжка «Суша и море», вышедшая в свет в 1942 г. и переизданная вскоре после «Номоса», в 1954 г. С нее мы и начнем. «Человек, – пишет Шмитт, – существо сухопутное», он – Landtreter – тот, кто ступает по суше3. И даже планету свою он называет «Земля», хотя три четверти ее поверхности покрывают воды. Мысль о том, что его существование может определяться какой-то иной стихией столь же сильно, как и землей, кажется поначалу фантастической. Здесь мы впервые сталкиваемся с понятием стихии, и поскольку Шмитт говорит дальше о стихиях неоднократно, мы должны остановиться на нем несколько более подробно. Во всех релевантных сочинениях Шмитт возвращается к стихиям, тем четырем стихиям земли, воды, воздуха и огня, о которых говорили уже древние. Насколько приемлемо такое рассуждение для современного ученого? С одной стороны, эти речи являются, конечно, вызовом естественной науке, которая расчленяет материальный мир на все более мелкие, невидимые составляющие. Она полностью отказалась от традиционного языка описаний, в которых речь шла о четырех стихиях. С другой стороны, смысл и характер этого вызова состоят совсем не

втом, чтобы просто вернуться в прошлое и в середине XX века заговорить языком древних. «"Стихии" суши и моря не следует представлять себе как только естественнонаучные величины. Иначе они бы сразу разложились на химические составляющие, т.е. превратились

висторическое ничто. Исходящие от них определения, в особенности сопряженные с сушей

и морем формы исторического существования, действуют тоже не механическинасильственным образом»4. Иными словами, разговор о суше и море – это разговор не возвышенно-поэтический, как бы завораживающе ни звучала временами речь автора, это не заклятие мифических стихий, но нечто иное. Рассуждение Шмитта – достаточно ясное и трезвое, поддающееся рациональной реконструкции.

Чтобы разобраться в нем, попробуем воспроизвести его в иных терминах. Итак, о чем же говорит Шмитт? Он говорит о человеческом действии. Действие, как нам подсказывает знание традиции, должно иметь некую причину или основание. Обладающий способностью

3Schmitt C. Land und Meer. Köln: Hohenheim (Maschke Edition), 1981. S. 7.

4Ibid. S. 13.

43

Социологическое обозрение Том 8. № 2. 2009

свободного размышления и выбора человек действует не так, как неодушевленный предмет, испытывающий внешнее воздействие. Он действует не под влиянием внешних импульсов, но на основании соображений о благе. Кто свободно размышляет или привычно действует, когда-то свободно рассудив, что именно он считает для себя благом, тот и есть свободный человек, гражданин, член политического сообщества. «Быть политическим, жить в полисе, – скажем мы вместе с Ханной Арендт, – означало, что все дела улаживаются посредством слов, способных убедить, а не принуждением или насилием»5. То, что человек, по Аристотелю, есть существо политическое, может быть правильно понято, продолжает она, только если сюда добавляется вторая характеристика: человек обладает логосом. А это, в свою очередь, предполагает, что «человеческую способность к политической организации надо не только отделять от природного общежития… но даже подчеркнуто противополагать ему»6. Разумеется, так понимаемое свободное и политическое действие разумного человека оказывается в значительной степени привязанным к историческим обстоятельствам. Тем, кто живет в эпохи, последовавшие за расцветом свободного полиса, трудно бывает понять самый смысл подобных высказываний, не говоря уже о том, чтобы обнаружить нечто, соответствующее им в реальной политической жизни. И все-таки представление о человеке как разумном существе, рассудительно выбирающем благо и стремящемся своими действиями достигнуть этого блага, глубоко укоренено в западной политической философии.

Шмитт очень определенно занимает позицию именно по отношению к этому главному пункту. «Научное рассмотрение вопроса о совместной жизни людей расчленено по разным специальностям – между юристами, экономистами, социологами и многими другими. Необходимо объемлющее рассмотрение, ориентированное на познание действительной взаимосвязи. Научная проблема состоит поэтому в том, чтобы найти основные категории, простые и очевидные, которые позволили бы верно поставить вопрос, безотносительно к отдельным дисциплинам»7. Это рассмотрение Шмитт предлагает начать с категории Nomos. Буквально это греческое слово переводится как «закон», однако Шмитт исследует его более глубоко, специально оговаривая, что не претендует на собственно филологическое изыскание. Тем не менее он указывает, что слово это – субстантивированный глагол действия и подобно тому, как Logos происходит от legein8, так Nomos происходит от nemein. Что же означает это последнее? В первую очередь – «брать», и немецкое nehmen весьма созвучно греческому nemein9. При субстантивации глагола получается «взятие», непривычное нам по преимуществу в иных смыслах и словосочетаниях, кроме военного захвата. Но, кроме того, nemein означает «делить» и, будучи субстантивированным, обозначает действие и процесс деления. Nomos – это деление, получение своей доли. Третье значение этого слова – «пастись»10. Шмитт трактует его как производительный труд. Смысл «номоса» определяется здесь способом производства и переработки благ. Все эти три аспекта относятся к сущности любого правового и общественного порядка, какой только бывал в истории. И всякий раз, при любом порядке, в любом социальном, экономическом или правовом учении ставится простой вопрос: «Где и как здесь берут? Где и как здесь делится? Где и как здесь производится?». Но порядок этих

5Арендт Х. Vita activa, или о деятельной жизни. СПб.: Алетейа, 2000. С. 37.

6Там же. С. 34.

7Schmitt C. Nehmen / Teilen / Weiden. Ein Versuch, die Grundfragen jeder Sozialund Wirtschaftsordnung vom Nomos her richtig zu stellen // Schmitt C. Verfassungsrechtliche Aufsätze aus den Jahren 1924 -1954. Materialien zu einer Verfassungslehre. 3. Aufl. Berlin: Duncker & Himblot, 1985. S. 489.

8Одно из значений – говорить, вести беседу.

9Русское ухо, конечно, сразу слышит «имать», то есть «брать». Отсюда уже совсем чуждое для нас «имание».

10Немецкое слово «weiden», которое использует Шмитт, русские словари передают только в значении переходного глагола. Но немецкие на первое место ставят именно это: пастись, самому искать себе корм на пастбищах. См., также: Кожев А. Колониализм с европейской точки зрения / Пер. А. М. Руткевича // Кожев А. Атеизм. М.: Праксис, 2007. С. 400. Кожев считает, что значение этого слова – «радоваться (то есть употреблять или потреблять)». Он также добавляет четвертое значение: «давать», которое находится в связи с «делить». В английском переводе «weiden» превращается в «production», т.е. «производство».

44

Социологическое обозрение Том 8. № 2. 2009

вопросов различен, именно порядок представляет собой наибольшую проблему. «Вплоть до XVIII в. – эпохи промышленной революции – в Европе порядок и следование [вопросов] однозначно основывались на том, что самоочевидной предпосылкой дальнейшего деления и производства признавалось некое взятие … Суша, земля и почва была предпосылкой всего дальнейшего хозяйства и всего дальнейшего права»11. История народов – это история занятия земель, будь то взятие ранее свободных или завоевание тех, что принадлежали другим. И уже то, что занято, должно быть разделено, роздано. Конкретный порядок покоится на таком делении, и оно остается в памяти как нечто более значительное, чем изначальное взятие земли. Это рассуждение касается не только философии права. Оно лежит в основании всей практической философии Шмитта, его учения о действии и совместной жизни людей.

Чтобы подойти к этой теме ближе, мы должны сделать отступление и затронуть едва ли не наиболее одиозное сочинение Шмитта из числа его собственно теоретических работ – «Порядок больших пространств»12. Эту брошюру американские обвинители Шмитта в Нюрнберге безуспешно пытались представить в качестве юридического обоснования нацистской агрессии. Разумеется, она не служила этой цели, хотя в высокой степени отражает знаменитый оппортунизм автора. Шмитт не обосновывал германскую агрессию, нацистам не нужны были теоретические разработки Шмитта. Притом его собственное стремление представить после Второй мировой войны сочинение, выпущенное в год ее начала, как сугубо академическое исследование вопросов международного права, хотя и не лишено оснований, не может не порождать серьезные сомнения – но не более того. Для нас существенно, что эта книжечка в определенном отношении более радикальна и теоретически более откровенна, чем его позднейшие публикации.

Помимо прочего, Шмитт говорит здесь в самом важном, теоретически наиболее принципиальном месте, как раньше, например, в «Левиафане»13, о значении еврейства и «еврейского духа». Его он считает ответственным за совершенно неправильное понимание пространства. Политическая подоплека этой позиции очевидна, как и то обстоятельство, что также по политическим причинам Шмитт уже не мог акцентировать свою позицию в этой части после войны, в книге о «Номосе земли», лишившейся в силу этого одного из элементов теоретического напряжения. Главное, что инкриминирует юристам (и вообще социальным ученым) еврейского происхождения Шмитт, – это, во-первых, нормативизм и, во-вторых, представление о пространстве как о пустом вместилище. К проблеме нормативизма мы перейдем ниже, а пока остановимся именно на понимании пространства. Еврейское влияние, о котором Шмитт говорит столь подробно, названо последним, четвертым из факторов, обусловивших радикально ложное, по Шмитту, отношение к пространству среди юристов. Первым фактором он называет полемическую направленность против старых феодальных представлений о праве и почве. Вторым – «барочные и репрезентативные представления» о «почве народа» как о «сцене», на которой разворачиваются действия высшей власти. Третий фактор – это позитивистское, естественнонаучное понимание пространства как общей формы совершения событий. Право, согласно такому пониманию, действует, поскольку приказы, основанные на праве, обращены к людям. Люди находятся в пространстве, поэтому и право имеет отношение к пространству. Иначе говоря, пространство тогда предстает как пустой контейнер, в котором любое место может быть заполнено людьми, к которым, в свою очередь, могут быть обращены приказы. И, наконец, четвертым фактором в этой связи Шмитт называет еврейское влияние. Как и следовало ожидать, содержательно оно вполне совпадает у Шмитта с духом современности. Евреи, говорит он, не имеют собственной почвы, а потому связь народа и почвы им непонятна. Поэтому Шмитту остается лишь

11Ibid. S. 492-493.

12Schmitt C. Die völkerrechtliche Grossraumordnung, mit Interventionsverbot für raumfremde Mächte: ein Beitrag zum Reichbegriff im Vöilkerrecht. Berlin, Leipzig: Dt. Rechtsverlag, 1941.

13Шмитт К. Левиафан в учении о государстве Томаса Гоббса / Пер. Д. В. Кузницына. СПб.: Владимир Даль, 2006. Гл. 6.

45