Материал: Gaman-Golutvina_O_V_Politologia_kak_metadistsiplinarnaya_matritsa

Среди целевой аудитории тезис о востребованности политической науки, изучения проблем глобального и регионального

развития равносилен нравоучениям о вреде алкоголя в обществе трезвости. Однако за пределами профессиональной аудито-

рии эта мысль не кажется безальтернативной. Казалось бы, в прошлом остались времена, когда политолога путали с полиглотом (хотя в плане широты компетенций такая близость была бы весьма полезной). Зато на смену трудностям роста пришли вызовы иного рода, и сегодня политологом не называет себя разве что выпускник кулинарного техникума.

И тем не менее представление о том, что политические науки, «международные отношения» (МО) и регионоведение – необходимый компонент образования, не стал аксиомой для многих иных аудиторий, в том числе тех, в которых принимаются политические решения. В связи с этим встает вопрос о том, какие факторы определяют востребованность МО, политологии и регионоведения в системе образования сегодняшней России. Его осмысление требует рефлексии современного состояния как глобальной среды, так и отечественного профессионального сообщества

1

Последняя четверть века вобрала в себя целый ряд трансформаций, наиболее значимыми в ряду которых стали три типа сдвигов. Первый – качественное усложнение природы и характера общественных изменений, а именно: переход к нестационарной системе социальных связей и преобладанию нелинейных процессов. Нели­нейность в данном контексте понимается как свойство системы определяться разными законами в разное время при разных внешних воздействиях. Она предполагает ситуацию, в которой малое воздействие может оказывать бóльшее влияние на эволюцию системы, чем воздействие более сильное, но неадекватное существующим тенденциям.

Нелинейность обусловливает сложное и разнообразное поведение участников социальных процессов, не укладывающееся в единую теоретическую схему. Динамика таких систем неоднозначна, поскольку внешние или внутренние воздействия могут вызвать отклонения от ее стационарного состояния в любом направлении. В социальных процессах наиболее заметно на-

рушается принцип пропорциональности результата усилиям и становится явной неприменимость механического масштабирования. В этих условиях становится совсем не очевидно, что модель политического процесса может рассматриваться как уменьшенная копия политической реальности. Сверх того, нелинейность сопряжена с растущими рисками – техноген­ ными, политическими, гуманитарными [Полунин, Тимофеев 2009].

Социальные связи в условиях глобальной неопределенности и размывания границ между политико-экономическим истеблишментом и обществом характеризуются неустойчивостью. Прежние системные правила игры и базисные институты, а также формы и роли игроков меняются, новые правила пишутся на ходу, отменяются и создаются вновь. Взаимосвязанность и взаимозависимость оказываются в основе усложнения и плюрализации социальных отношений. Рост общественных ожиданий при снижении уровня их удовлетворенности, повышение зависимости внутренней политики от внешней среды, информатизация общества, его «сетевизация» иллюстрируют глобальную трансформацию в том понимании, как это представлено в работах Э. Гидденса и У. Бека – как «ускользающий мир», «общество риска», переход к «другому модерну» [Giddens 1991; Гидденс 2004; Баталов 2012; Смирнов 2012].

У. Бек понимает трансформацию как процесс, пределы которого трудно фиксируемы, однако его масштаб столь значителен, что может быть интерпретирован как «изменение основ изменения» [Бек 2000: 16]. Все приходит в движение и меняется таким непостижимо всеохватным образом, что сам фундамент социального взаимодействия, практики, институты, ценности оказываются в состоянии трансформации. При этом неизбежным следствием и оборотной стороной усложнения социальных связей предстает растущая хрупкость современного мира [Талеб 2014].

Возрастание сложности, объемности, многозначности социальных связей – знак времени, который требует соответствующей реконцептуализации и перенастройки

управленческих систем. Отмеченные особенности сложных социальных объектов определяют императивность разработки релевантных их сложности парадигм анализа, прогнозирования и управления. Последний тезис можно рассматривать в качестве принципиальной методологической установки современной политической науки. Однако рефлексия сложности часто существенно запаздывает по отношению к реальным процессам.

Второй тип сдвигов касается непосредственно сферы политики, международных отношений и регионоведения. Он характеризует тектонические изменения структуры глобального миропорядка на изломе 1980–1990-х годов и последовавший на исходе двух с половиной десятилетий существования сформировавшегося тогда миропорядка глубокий кризис его структуры, радикальное изменение номенклатуры субъектов глобальной политики и соотношений сил между ними, а также окончательное формирование феномена мировой политики как глобального контекста существования национальных государств, международных организаций, системы международных отношений в целом, над- и негосударственных структур.

Кроме того, очевидно новое, существенно более сложное, чем ранее, соотношение глобальных, национальных и региональных уровней политики и экспоненциальное усложнение механизмов их взаимопроникновения. Еще одной заметной чертой новой реальности становится отмеченное С. Хантингтоном возрастание самого количества власти. В современных обществах, в отличие от традиционных, власти становится больше, соответственно, большая часть общества оказывается вовлеченной во властные отношения.

Третий тип сдвигов характеризует существенные результаты перемещения центра экономического развития в Азиатско-Тихо­ океанский регион, что определяет потребность в интенсивном и основанном на современных подходах развитии преподавания и изучения востоковедения как многосоставного комплексного направления на фундаменте

культурной антропологии и социальной истории, включающего изучение истории, экономики, религиозно-философской мысли, языка и литературы стран Азии и Африки.

При том что турбулентная по характеру последняя четверть века очень по-разному, порой «железной пятой», прошлась по личным судьбам не одного поколения, именно она предоставила редкий шанс протестировать целый ряд исторически складывавшихся гипотез относительно возможностей гармонизации мироустройства. В частности, это время вобрало в себя идеалистические упования на устранение насилия из сферы политики, надежды на изживание враждебности и конфликтности в международных отношениях, чаяния установления кантовского «вечного мира» в результате обретения статуса партнеров ранее непримиримых соперников, но также и крушение оказавшихся несбывшимися надежд.

Не оправдались и связанные с разработкой информационно-коммуникационных технологий завышенные ожидания обрести в них «золотой ключик», позволяющий разрешить сложные социальные проблемы. Во многом иллюзорными оказались надежды на международную кооперацию в урегулировании глобальных проблем. Тем не менее, несмотря на несостоятельность ряда ожиданий и возросшую конфликтность текущей ситуации, вряд ли правомерно априори пессимистически отвергать саму возможность преодоления тотальной конфликтности современного мира. Потен­­ циал политической науки, теории МО и регионоведения в данном отношении вряд ли подлежит сомнению.

2

Существенным фактором успеха в современном развитии международно-поли- тической науки может стать использование богатого эвристического потенциала отечественного социо-гуманитарного знания. Как показала реализация масштабного совместного проекта МГИМО и Российской ассоциации политической науки [ГаманГолутвина 2015–2016], отечественная традиция общественно-политической мысли

располагает огромным эвристическим потенциалом, востребованным и сегодня.

К ее характерным чертам относятся приверженность скрупулезному изучению источников, скептическое отношение к скороспелым обобщениям и сопоставлениям, уважение к факту, а также стремление находить, изучать, описывать и определять эмпирику российских реалий. Как справедливо отмечает известный синолог

имеждународник А.В. Лукин, полезна в данном контексте и оригинальная отечественная школа востоковедения. Она на протяжении двух веков составляла конкуренцию западным аналогам именно потому, что российские исследователи исходили не из абстрактно-теоретических представлений, а из конкретного материала, основывали оригинальные исследования на фундаментальном знании как восточных, так и западных реалий [Лукин А., Лукин П. 2015: 214].

Однако условия современного глобального и регионального развития таковы, что социальное знание оказывается перед серьёзнейшими вызовами [Гаман-Голутвина 2016]. Базовая проблема современного со- цио-гуманитарного знания в России состоит в унаследованной от прошлого недооценке роли экспертизы при принятии стратегических решений.

Характерно, что это не только российская проблема. Одной из причин частичной утраты лидерства США в мире в течение первого десятилетия XXI века в результате неудач в кампаниях в Ираке и Афганистане стали серьезные тактические и стратегические ошибки: недооценка специфики данного региона, его культурно-цивилизационных

иполитико-экономических особенностей; неверная­ оценка возможностей США на Ближнем Востоке [Уолфорт 2015].

Недооценка роли экспертизы в процессе принятия решений остается серьезной проблемой и для регионоведения, и для теории МО, и для политологии. В то же время ее появление – вина не только профессионального сообщества. В свое время М. Фуко показал, что отношения между знанием и властью может быть выражено

формулой: «Власть устанавливает знание, которое, в свою очередь, выступает гарантом власти». Причем власть выступает

вкачестве определяющего участника этих отношений.

Более того, сама она – «это не учреждение и не структура, это не сила, которой мы наделены, это то, как мы определяем комплексную стратегическую ситуацию в определенном обществе» [Foucault 1976: 72]. Комплексная стратегическая ситуация не имеет константы – она постоянно трансформируется, что определяет необходимость постоянного саморазвития социогуманитарного­ знания и его потребность

восмыслении своих ключевых принципов, методологических и методических оснований. Подобное положение побуждает взглянуть на содержание вызовов, с которыми сталкиваются представители политологии, МО и регионоведения. На наш взгляд, они имеют несколько источников – онтологических, методологических, методических и ценностных.

Онтологические вызовы обусловлены многократным уплотнением системы социальных связей и взаимодействий в сверхсложном современном обществе. Онтоло­ гический вызов неизбежно влечет за собой последствия методологического характера:

вусловиях усложнения объекта разнообразие исследовательских стратегий становится безальтернативным. В свою очередь, это определенно ставит методическую­ проблему, поскольку методологические новации непременно сопряжены с обновлением инструментария в целях обеспечения надежности используемых средств измерения адекватностью эмпирических индикаторов.

Несомненно, значимым вызовом остается неустранимая субъективность социального знания. Спектр инструментов может быть самым разнообразным, но весь методический арсенал обретает смысл только в руках исследователя, который выступает не просто центральным звеном познавательного процесса, но его творцом. Проблема заключается в том, что сам ученый состоит из предрасположенностей и установок – теоретических, методических,

политических, этических, психологических и иных, которые могут a priori исключить несоответствующие этим предрасположенностям объяснения.

Учитывая, что социальное знание носит интерпретативный характер, эти предрасположенности, как правило, отражаются на выводах. Причем последнее верно не только применительно к проектам качественных исследований: в количественном анализе установки ученого могут повлиять на выбор исследовательского вопроса и инструментов анализа не меньше.

Упомянутые предрасположенности приобретают различный характер. Они могут касаться, например, склонности исследователей выбирать для анализа наиболее известные им примеры; в других случаях предрасположенность определяется доступностью инструментов анализа. Еще более серьезной проблемой представляется склонность скорее подгонять теорию под казусы, чем наоборот. Правда, Г.В.Ф. Гегель писал, что, если факты не согласуются с теорией, тем хуже для фактов. Однако это справедливо только в случае надежной теории, что не является общим правилом.

Порой проблемой становится получение ценностно нейтральных интерпретаций: воздействие политизации, о котором писал в свое время Д.И. Аптер, не вполне устранено и сегодня. Один и тот же эмпирический материал может быть истолкован противоположным образом, а политическая конфликтность может отражаться на методологическом уровне.

Сознание любого исследователя, будучи сформированным в пределах некоторых моделей социализации, действует в рамках доминирующих­ дискурсов и разделяемой иерархии ценностей. Оно не свободно от стереотипов и предрассудков, которые налагают ограничения на качество получаемых результатов. Проблема ангажированности шире проблемы ценностных и политических симпатий. Технологии исследования предполагают распространение знаний и опыта об изученных явлениях на область новых процессов, и даже в случае ценностно нейтральных ориентаций исследователя его

стереотипы порой предстают удобными инструментами интерпретации ранее неизвестных явлений.

Все вместе взятое превращает МО, политические науки и регионоведение в одну из наиболее сложных и одновременно – в одну из наиболее творческих сфер познавательной деятельности и позволяет провести аналогию с путешествием не только с открытой датой, но и с принципиально непредсказуемым исходом, что обусловлено его принципиальной мультивариативностью.

Если же обратиться к методическим измерениям развития политических дисциплин, МО и регионоведения, то среди наиболее значимых выделяются такие сюжеты, как соотношение науки и преподавания; соотношение мейнстрима мировой науки с повесткой дня и особенностями национальных традиций гносеологии; соотношение фундаментальных и прикладных направлений и их тематическое наполнение; сравнительный анализ эффективности используемых исследовательских стратегий и методов; релевантность применяемой системы оценки эффективности научной деятельности.

Что касается соотношения мейнстрима и национальной традиции, то, очевидно, нет альтернативы развитию новых перспективных методологий, способных стать основаниями анализа сложных объектов, имеющих отчетливую страновую специфику. При этом важно не впасть в ересь создания новой версии «большевистской физики» и «пролетарской ботаники».

Другой актуальной задачей оказывается

необходимость овладения возможно более широким арсеналом инструментов исследования. Проблемой отечественной политологии и МО остается слабое знание строгих методов и ограниченность навыков работы с эмпирическими данными. Акту­ альный аспект данной тематики – дискуссия об оптимальном соотношении количественных и качественных методов. С одной стороны, без алгебры гармонию не проверишь, с другой – еще в 1994 г. известный французский исследователь М. Доган фиксировал свойственную западной науке сверхквантификацию. Существующую