Оси и антигитлеровских держав за то, чтобы представить себя в качестве друзей ислама, заставила немцев скорректировать позиции. В октябре 1943 года, когда советское правительство, в рамках смягчения антирелигиозной политики, открыло муфтият в Ташкенте [Духовное управление мусульман Средней Азии и Казахстана.– Прим. пер.], Восточное министерство наконец выдвинуло предложение о создании крымского муфтията[789]. В ноябре Рихард Корнельсен, сотрудник политического управления министерства оккупированных восточных территорий (управление тогда возглавлял Готтлоб Бергер), написал по этому вопросу меморандум, в котором говорилось:
Чтобы эффективно противостоять большевизму, который, как показывают последние события, также стремится завоевать влияние в исламском мире, крайне важно активно использовать все имеющиеся в нашем распоряжении средства противодействия. Следует немедленно объявить избрание ташкентского муфтия недействительным и разоблачить Сталина на том основании, что антирелигиозный еврейский большевизм не имеет морального права – учитывая то, как он обращается с мусульманами Советского Союза,– представляться другом или покровителем ислама; кроме того, нужно заявить, что этот муфтий лишь марионетка в руках Москвы, а нынешняя сталинская политика в отношении ислама является лишь продолжением фарса, начатого в 1917 году[790].
Предложенный Корнельсеном проект муфтията выходил далеко за пределы Крыма – дела полуострова вписывались в более широкий контекст ислама в Советском Союзе. Обоснованием проекта выступало не умиротворение Крыма, а использование ислама на всех фронтах войны. По мнению Корнельсена, наиболее эффективным ответом стал бы съезд уважаемых мусульман, представляющих Крым, Кавказ, Туркестан и Волго-Уральский регион. На нем чиновник рекомендовал торжественно утвердить в должности крымскотатарского муфтия, который будет избран заранее. Конгресс следует провести в Берлине, максимально использовав его в пропагандистских целях. В качестве гостей предполагалось пригласить представителей мусульман с территорий за пределами Советского Союза. Бергер отреагировал на проект одной из своих печально известных пометок на полях: «Согласовано»[791]. Виза Бергера, который сохранил за собой пост
начальника Главного управления СС, могла быть истолкована как одобрение со стороны СС.
План учреждения крымского муфтията был в скором времени представлен вермахту. В своем меморандуме Восточное министерство утверждало, что этот институт укрепит позиции Германии на полуострове, а это больше всего волновало армейское командование в Крыму. В документе подчеркивалась также заинтересованность Германии в том, чтобы «иметь на посту муфтия благонадежного человека», которого можно использовать «для воздействия на татарское население»[792]. Более того, муфтию предстояло противостоять сталинской пропаганде: «Избрание крымскотатарского муфтия может впоследствии стать отправной точкой для пропагандистской борьбы со сталинской политикой в отношении ислама». В конечном итоге проект отсылал к идее масштабной панисламской мобилизации, объясняя, что «выборы муфтия будут иметь огромное политическое и пропагандистское значение, влияя как на Советский Союз, так и на Ближний Восток». Отталкиваясь от хорошо известной симпатии Гитлера к мобилизации мусульман, авторы меморандума также упоминали о «желании фюрера идти навстречу магометанским народам». Меморандум фактически не оставлял места для возражений. Его заключительная часть включала некоторые практические советы. Чтобы не усложнять процесс, вопрос о вакуфе предлагалось не увязывать с учреждением муфтията. Правом избирать муфтия следует наделить только руководителей мусульманских комитетов, глав религиозных советов и всех членов религиозного отдела Симферопольского комитета. Вермахту необходимо контролировать этот процесс. Восточное министерство даже подобрало подходящего кандидата на пост муфтия: это был Ахмед Озенбашлы.
Однако кандидатура Озенбашлы оказывалась практически непроходной[793]. Этот беззастенчивый карьерист был на первых ролях во время потрясений революции и гражданской войны, а затем, при советской власти, работал на различных ответственных постах. Однако вскоре он впал в немилость начальства и провел некоторое время в тюрьме и лагере. Когда немцы вторглись в Советский Союз, он работал врачом недалеко от Харькова. Стремясь сделать карьеру в освобожденном от советской власти Крыму, он перебрался в Симферополь и скоро стал весьма влиятельной фигурой в центральном
мусульманском комитете. Впрочем, его планы были куда более амбициозными. Хотя Озенбашлы и не получил религиозного образования, он стал претендовать на пост муфтия, активно воплощая свой план. Однако военные власти Крыма следили за его деятельностью с нарастающим подозрением. В конце концов попытки Озенбашлы расширить область полномочий мусульманских комитетов, включив туда политические вопросы, разозлили СД. Опасаясь ареста, этот деятель сбежал из Крыма в начале октября 1943 года и направился в Одессу, откуда с помощью румынской тайной полиции уехал в Бухарест. И хотя побег не помешал чиновникам Восточного министерства вновь упомянуть его имя, военная администрация теперь испытывала куда меньше энтузиазма по поводу как этой конкретной кандидатуры, так и всего плана в целом.
Вермахт опасался, что муфтият станет очагом политической деятельности, и поэтому весьма резко отреагировал на проект Восточного министерства. «Создание регионального правительства на магометанской основе и образование великого муфтията в Крыму не рассматривается. Никаких планов в этом направлении не строится, поскольку они означали бы разрыв с проводимой до сих пор политикой»,– писали военные[794]. Вермахт опасался неконтролируемой политической деятельности, отметив, что «в последнее время татары обнаруживают крайнюю неустойчивость». В военных кругах предложение Восточного министерства вызвало тревогу, заставив в авральном режиме обсуждать ситуацию[795]. Армейские офицеры на местах мало доверяли подобным схемам, особенно принимая во внимание «ненадежность Озенбашлы и его товарищей»[796].
СС не придерживались четкой позиции по этому вопросу. Возможно, не подозревая об одобрении муфтията со стороны Бергера, некоторые представители СС в Крыму также высказывали свои опасения. «Вопрос муфтията в настоящее время отошел на задний план»,– сообщалось в отчете СС от 2 февраля 1944 года. В ряду более насущных проблем в том же документе указывались масштабная эвакуация татар с контролируемой партизанами территории в крымских предгорьях, а также их массовый призыв в немецкую армию[797]. Тем не менее в некоторых структурах СС вопрос о муфтияте продолжали обсуждать. 5 марта 1944 года гауптштурмфюрер СС Штекер, отвечавший в СД за крымскотатарские вопросы, в сопровождении
офицеров СС из отдела пропаганды посетил Вальтера Шумана, городского комиссара Симферополя, чтобы обсудить идею крымского муфтията[798]. Однако Шуман высказал сомнения по поводу этого плана. У вермахта были более насущные проблемы, поскольку Красная армия вернулась на полуостров, а немцы отступали.
Сотрудники СС обсуждали вопрос о муфтияте до конца войны. После того как Крым был отвоеван Красной армией, рьяные сторонники исламской мобилизации в главном управлении СС начали обдумывать проект единого муфтията для всех восточных тюрков. Теперь этот вопрос рассматривался исключительно с точки зрения исламской мобилизации и пропаганды, со ссылками на моральный дух мусульман-добровольцев в немецких войсках. Райнер Ольша даже советовался по этому поводу с Рихардом Хартманом[799]. Хартман же предупредил СС, что учреждение единого муфтията для всех мусульман-суннитов Советского Союза предоставит огромную власть одному человеку, а также указал на то, что подходящего кандидата на эту должность нет.
В Восточном министерстве вопрос муфтията оставался на повестке дня и после отступления немцев из Крыма; здесь тоже о муфтияте рассуждали как о структуре, опекающей не только крымчан, но и всех мусульман Востока. Летом 1944 года Бергер приказал Герхарду фон Менде обсудить эту тему с аль-Хусейни. Главной темой этого разговора стала обеспокоенность по поводу советского муфтията в частности и усиление московской пропаганды во всем исламском мире в целом. Менде сообщал: «Чтобы успешно противостоять большевистской пропаганде (и учреждению муфтията в Ташкенте), великий муфтий приветствовал бы установление муфтията с немецкой стороны – в порядке эксперимента»[800]. Создание такой структуры для крымских татар предполагалось увязать с обращением ко всем мусульманам Советского Союза, подтверждая происламскую позицию Третьего рейха. В данном контексте снова называлась фамилия Озенбашлы. Фактически Менде уже связался с ним и попросил как можно скорее приехать в Берлин. Однако Озенбашлы не высказал никакого интереса к этому предложению. Татарский агент, отправленный Восточным министерством и гестапо в Румынию в июне 1944 года, сообщил, что Озенбашлы был готов приехать в Германию только в том случае, если его точно назначат муфтием[801]. Он
разочаровался в немцах, больше не верил в победу Германии и надеялся, что англичане скоро высадятся в Румынии. Вскоре после оккупации страны советскими частями Озенбашлы арестовали.
Тем не менее политическое управление Восточного министерства продолжало обсуждать этот вопрос и даже разработало указ об учреждении восточного муфтията[802]. Осенью 1944 года управление изложило эти планы в своем информационном бюллетене: «В настоящий момент ведутся переговоры о создании муфтията. Этот проект, если говорить о его воздействии, имеет первостепенное значение»[803]. Даже в марте 1945 года, когда Красная армия наступала на Берлин, глава татарского отдела министерства граф Леон Стамати продолжал отстаивать идею «крымского великого муфтия», который, «в традициях прошлого», будет одновременно «высшим муфтием для всех магометан Советского Союза»[804]. Несколько дней спустя Алимджан Идрис также написал отчет на тему учреждения муфтията. Его отношение было более критичным. Большинство мусульманских военнопленных, с которыми он встречался, были равнодушны к муфтияту, их больше заботила национальная независимость, чем религиозное руководство. Они предпочитали союз мусульманских народов единой исламской империи,– объяснял Ид-рис. При этом он понимал, что уступки в религиозной сфере могут стать лучшей альтернативой национальному суверенитету. Если после войны тюркские народы Востока не объединят политически или не предоставят им национальной независимости, то их следует организовать «под эгидой единой религиозной организации»,– писал он, подчеркивая, что «в таком случае лидера этой организации нужно будет избрать из числа ее собственных исламских ученых»[805]. Такое отношение к вопросу о муфтияте выпадало из генеральной линии Восточного министерства, которое обычно более критично относилось к использованию ислама на оккупированных территориях. Впрочем, через два месяца война закончилась.