Материал: Zh_Sustel_Atsteki_Voinstvennye_poddannye_Montesumy

чаще — варили и сильно сдабривали перцем и приправами. Так как у них не было и крупного рогатого скота, мясную часть их рациона составляла

исключительно дичь и два вида одомашненных животных: индейка и собака.

Центральная Мексика в те времена была очень богата дичью: кроликами, зайцами, оленями, дикими свиньями (пекари), такими птицами, как фазаны, вороны, лесные голуби, и, прежде всего, бесчисленными видами птиц, заполнявших озера. Это богатство озер и болот было удачной компенсацией за скудость жизни ацтеков в давние времена, и в XVI веке эти птицы составляли по-прежнему значительную часть рациона мексиканцев. В определенное время они стаями прилетали на озера, чтобы вить гнезда в камышовых и тростниковых зарослях. Более того — и это, без сомнения, осталось со времен, когда племени едва удавалось продержаться в болотистой местности, — мексиканцы ели разнообразную пищу, которую им давала вода: лягушек (ашолотль), головастиков (цатепокатль), пресноводных креветок (акосильтин), мелких водяных мух (амойотль), водных личинок (аненецтли), белых червей (окуилицтак) и даже яйца, которые водяная муха, ашаиакатль, откладывала в огромных количествах на воде и которые ели как икру под названием ауаутли. Бедняки и крестьяне с берегов озера собирали плавающую субстанцию с поверхности воды; она была похожа на сыр, они спрессовывали ее в лепешки; они также употребляли в пищу губчатые гнезда личинок водяной мухи.

Все это было мясом для бедняков, которым, несомненно, довольствовалось племя, когда оно было бедным занимало скромное положение. А к XVI веку все эти вещи стали не более чем добавлением к рациону простых людей. Но даже богатые люди и сами владыки не отвергали лягушек, некоторых рептилий, таких, как игуана (куаукуэцпалин), и некоторых муравьев, не брезговали и червями агавы, которые и по сей день считаются большим деликатесом в Мексике. А затем, поскольку империя стала простираться от одного океана до другого, они узнали вкус морской рыбы, черепах, крабов и устриц.

Индейка (тотолин; мужская особь называлась уэшолотль, от которого произошло современное слово guajialote) была коренным обитателем Мексики, где ее и одомашнили еще в незапамятные времена. Испанцы часто называли ее «местная курица». Она была главной обитательницей двора фермы или птичьего двора, и у каждой семьи было по нескольку индеек в своем саду рядом с домом. Правда, люди победнее ели индюшатину только по большим праздникам.

Что же касается собаки, то это была особая бесшерстная порода, которую откармливали на съедение. Ее мясо, конечно, не так высоко ценилось, как мясо индейки, и Саагун сообщает нам, что «в блюдах мясо индейки клали сверху собачьего, чтобы его казалось больше». Однако выращивали много таких собак, и историк Муньос Камарго утверждает, что он сам ел их уже после завоевания. Обычай есть собак исчез из-за появления крупного рогатого скота из Европы, а также, видимо, потому, что убийство собак было неразрывно связано с определенными языческими ритуалами, и испанские власти воспротивились ему.

По этой же самой причине испанское духовенство и миссионеры боролись против выращивания амаранта (уаутли). В их глазах это растение, которое давало значительный урожай, было чересчур тесно связано с религией коренного населения. Известно, что в древности у мексиканца было четыре съедобных растения, которые он считал одинаково ценными: маис (сентли), который почитался превыше всего как незаменимый источник жизни, бобы (этль), амарант и шалфей.

«Кодекс Мендоса» сообщает, что города, обязанные платить дань, должны были поставлять сборщикам-ацтекам значительное количество этих четырех растений каждый год. Из семян двух последних можно было делать цоаллии чианпинолли, освежающую и питательную кашу; а из семян шалфея извлекали масло, похожее на льняное, и использовали его как краску.

Период между двумя урожаями, июнь и июль, — люди едва сводили концы с концами — был временем тревог и острого голода для индейцев, каковым он является и по сей день для тех, кто живет в глубинке или на неплодородных землях. «Тогда мужчины были по-настоящему голодны; тогда зерно и маис стоили больших денег; и тогда наступало время великого голода».

В Мехико правительство пыталось исправить ситуацию, раздавая людям продукты питания во время месяца Уэй текуильуитль. Император «демонстрировал свое доброе отношение к простым людям», раздавая всем тамалес и кукурузную кашу. В других местах людям приходилось возвращаться к собирательству диких растений точно так же, как в далекие времена, когда не было сельского хозяйства. Ацтеки могли упрекать индейцевотоми за то, что те пали настолько низко, что едят нечистых животных, таких, как змеи, крысы и ящерицы, но они сами были вынуждены искать съедобные дикие растения, килитль (quelites — в современном испано-мексиканском варианте); и они могли по внешнему виду различать огромное их количество и знали, как использовать каждое. Саагун описывает очень много видов, включая хуаухкилитль, или дикий амарант, который ценился особенно высоко. Крестьянки продавали его на рынках; мать самого императора Ицкоатля продавала килитль на рыночной площади Ацкапотсалько.

Несмотря на явное изобилие, природа была сурова к жителям Мехико. Часто случался голод; каждый год существовала угроза нехватки продовольствия, культура земледелия была слишком примитивной, и бедствия, такие, как нашествие саранчи или грызунов, чрезмерное выпадение осадков в виде дождя или снега, были фатальными. Одной из главных задач правительства ацтеков было накопление достаточных резервов в зернохранилищах, чтобы справиться с этими бедствиями. В 1450 году три правителя городов-союзников раздали населению накопленные за десять лет запасы зерна. Но все же всегда существовала потребность в запасах животной; или растительной пищи на случай крайней необходимости; и первобытный кочевник, живущий охотой и собирательством, постоянно угадывается в оседлом землепашце. В голодные времена крестьяне центрального плато откатывались назад на много веков.

Как мы уже видели, мексиканцы завтракали в середине утра и обедали в начале второй половины дня. Второй прием пищи был для большинства из них также и последним, если только они, случалось, не поедят перед сном жидкой каши (утоляющей жажду и питательной одновременно) из маиса, амаранта или шалфея. Но те, кто не ложился спать, сановники или торговцы, устраивающие званый ужин или банкет, обычно ужинали очень плотно и зачастую всю ночь напролет.

Для такого пиршества припасы должны были доставляться заранее: маис, бобы и другие бобовые растения, перец, помидоры, 80—100 индеек, два десятка собак, 20 мер какао. Гости собирались к полуночи. «Когда все они приходили, им давали воду для омовения рук, а затем подавали еду. Когда с этим было покончено, они опять мыли руки и рты, а после этого разносили какао и трубки. В заключение гостям дарили плащи и цветы». Так проходила встреча богатых купцов. Званые ужины с песнями и танцами длились до зари, и компания расходилась только утром после последней чашки

ароматизированного какао, благоухающего медом и ванилью.

Табак, как уже отмечалось, занимал большое место в жизни мексиканцев. Гостям, по крайней мере в среде правящего класса и купцов, в конце приема пищи выдавали трубки, готовые для курения. Это были цилиндрические трубки без отдельной чаши, а сделаны они были из тростника или иногда, возможно, из обожженной глины. Они были искусно украшены и заполнены смесью табака, древесного угля и жидкого кенафа. Таким образом, гость получал нечто вроде большой душистой сигары, вкус которой, вероятно, был не похож на тот, которого ожидают от сигары в наши дни. Между приемами пищи много не курили. Прогуливаться с трубкой в руке было признаком благородства и изящества.

Табак широко использовали в медицине и религиозных обрядах. Считалось, что он обладает фармацевтическими качествами и религиозным значением, и во время некоторых обрядов жрецы несли на спине тыкву, заполненную табаком. Использование этого растения мирянами в докортесский период, видимо, не распространялось на простых людей.

В употреблении были также и другие, гораздо более эффективные наркотики или пьянящие вещества. Тот, кто их употреблял, искал либо утешения, либо пророческого видения. Авторы, в частности, упоминают пейотль, небольшой кактус, родина которого на севере Мексики, который может вызывать цветные галлюцинации. «Те, кто ест его, — пишет Саагун, — видят ужасные или смешные образы, и это состояние опьянения длится два или три дня, пока не проходит. Это растение употребляется в пищу чичимеками; оно поддерживает их и придает им храбрости настолько, что они не боятся ни сражений, ни жажды, ни голода; они говорят, что оно хранит их от всех опасностей».

Пейотль по-прежнему играет большую роль в религиозной жизни индейцев на северо-западе Мексики и на юге Соединенных Штатов. Другие растения, чье действие еще не изучено, видимо, использовались в качестве наркотических средств. Среди них были растительные части тлапатля, принадлежащего к семейству пасленовых, и семена мишитля. Но чаще всего в литературе ссылаются на древесную губку, теонанакатль («священный древесный гриб»), которую подавали гостям в начале званого вечера. «Первым блюдом на этом банкете ели маленький черный древесный гриб, который делает людей пьяными и вызывает у них видения; он также вызывает склонность к распутству. Они съели его перед восходом солнца… с медом; и когда они начали разогреваться, то принялись танцевать. Кто-то пел, кто-то рыдал, — так пьяны они были из-за этих грибов. А другие не пели, а сидели тихо в комнате, размышляя. Некоторые видели, что они умрут, и плакали, другие видели, как их пожирает какой-то дикий зверь, третьи видели, что берут пленных на поле боя или становятся богатыми, или видели себя хозяевами многих рабов. Кому-то было видение, что его обвиняют в прелюбодеянии и за это преступление ему разбивают голову. Кто-то видел, что он совершает кражу и за это его убивают; было много и других видений. Когда состояние опьянения, вызванного этими грибами, проходило, они рассказывали друг другу о том, что они видели».

Возможно, самым удивительным для нас во всех этих описаниях является то, что никогда не встает вопрос об алкогольных напитках. И тем не менее индейцы были прекрасно знакомы с алкоголем — октли (сейчас называется пульке), который получался из забродившего сока агавы, на вкус напоминающего сидр. Важность места, которое занимал октли, доказывает та серьезная роль, которую играли в религии боги напитков и опьянения, те самые, которых называли Сенцон Тоточтин («четыреста кроликов»), лунные и земные боги изобилия и урожая, равно как и Майауэль, богиня агавы.

Но древние мексиканцы прекрасно знали, какую опасность для них и для их цивилизации представляет; алкогольная интоксикация. Возможно, ни одна культура в истории никогда не устанавливала более жестких барьеров на пути этой опасности. «Напиток, который зовется октли, — сказал император в своем обращении к народу после своего избрания, — является корнем и источником всякого зла и всеобщей погибели, так как октли и пьянство — причина всех раздоров и всех распрей, всех мятежей и всех бед в городах и государствах. Это как вихрь, который уничтожает и разрушает все. Это как свирепая буря, которая несет с собой все зло. Прежде чем происходит прелюбодеяние, изнасилование, совращение девушек, кровосмешение, кража, преступление, богохульство и лжесвидетельство, ропот, клевета, мятежи и ссоры, всегда сначала бывает пьянство. Все это вызывает октли и состояние опьянения».

Когда изучаешь литературу по этой теме, появляется чувство, что индейцы очень четко себе представляли свою сильную природную склонность к алкоголизму и что они были решительно настроены бороться с этим злом и контролировать себя, введя чрезвычайно суровую политику ее подавления. «Никто не пил вина (октли), за исключением только тех, кто был уже в возрасте; и они пили его понемножку и тайком, не напиваясь сильно. Если пьяный человек показывался на людях, или его заставали за распитием алкоголя, или его находили на улице, неспособного связать двух слов, или он бродил, распевая песни, один или в компании других пьяниц, его наказывали, если он был простолюдином, забиванием до смерти или его удушали перед молодыми людьми его квартала в назидание, чтобы они остерегались пьянства. Если пьяный человек был знатного происхождения, его удушали без зрителей».

Существовали безжалостные законы по борьбе с общественным пьянством. Законы Несауалькойотля наказывали жреца, пойманного на пьянстве, смертью; смертью же было наказание и для пьяного сановника, чиновника или посла, если его находили во дворце. Сановник, который напился и не устроил скандал, все равно подвергался наказанию, но только посредством лишения его поста и титулов. Пьяный простолюдин на первый раз отделывался всего-навсего публичным обриванием головы под насмешки толпы, но вернувшийся к дурной привычке наказывался смертью, как и аристократы за свой первый проступок.

Здесь перед нами случай социальной защитной реакции на чрезвычайно распространенную тенденцию, чье существование было исторически доказано, так как, когда конкиста уничтожила моральную и законодательную основу мексиканской цивилизации, алкоголизм распространился среди индейцев в необычайной степени.

Однако даже такая суровая система, как эта, должна была иметь нечто вроде предохранительного клапана. Октли не был запрещен совершенно. Старикам и старухам позволялось выпить, особенно в определенные праздники, и даже допускалось, что они могут напиться допьяна. Например, когда праздновали «крестины» или, скорее, нарекание ребенка каким-либо именем, «ночью старики и старухи собирались, чтобы выпить пульке и напиться. Чтобы они напились допьяна, перед ними ставили кувшин с пульке, и человек, который подавал ее, наливал напиток в тыквы и давал каждому по очереди выпить… этот человек, когда он видел, что гости еще не пьяны, начинал обносить их еще раз в обратном порядке, начиная с левой стороны. Когда они напивались, они начинали петь… некоторые не пели, а начинали разглагольствовать, смеясь и отпуская шуточки; а когда они слышали что-то смешное они ревели от смеха». Все это выглядело так, как будто мексиканцы, желая сократить свои потери, разрешали получить удовольствие напиться только тем, чья активная жизнь уже закончилась, и в то же самое время они воздвигли преграду из ужасных 5 наказаний перед потаканием этому пороку для молодежи

или мужчин среднего возраста.

Игры и развлечения

Мы уже затрагивали тему игр и развлечений, говоря о званых вечерах. Безусловно, большие торжества всегда имели какое-то отношение к религиозному празднику или религиозному обряду. Но как и наши приемы гостей после бракосочетания и до отправления в свадебное путешествие или вечеринки в канун Рождества, это были те случаи, когда все веселились с друзьями и родственниками. Те, у кого были средства, и прежде всего император, любили во время еды или курения трубки, попивая какао в конце застолья, послушать стихи, которые декламировали или пели под аккомпанемент флейт, барабанов и двузвучных гонгов (тепонацтли). Сами гости танцевали под звуки этих инструментов после пира.

Одним из наиболее ценимых удовольствий была охота. Простые люди могли охотиться ради пропитания или для того, чтобы продать свою добычу, но знать охотилась ради удовольствия. В своих садах и парках, а также в полной дичи сельской местности они при помощи духовых трубок охотились на птиц. «Монтесума, желая приятно провести время, отправился вместе с двадцатью пятью самыми главными вельможами в свой дворец, который находился в Атлакууайане и который сейчас называется Такубайя. Он ушел в сад один, чтобы развлечься охотой на птиц из духовой трубки». Это оружие представляло собой трубку, из которой стреляли шариками из обожженной глины, и оно было издавна известно в Мексике и Центральной Америке. Это та самая духовая трубка, которая была у полубогов народа киче в эпосе «Пополь Вух» и которая изображена на рельефах вазы из Теотиуакана.

Организовывались также большие облавы, которые устраивались в четырнадцатом месяце года, Кечолли, который был посвящен Уицилопочтли, богу войны, и богу охоты Мишкоатлю. На десятый день этого месяца все воины Мехико и Тлателолько встречались на лесистых склонах Сакатепетля и проводили там ночь в шалашах, которые делали из веток. На заре следующего дня они выстраивались в длинную линию, «похожую на веревку в одно сложение», и гнали оленей, койотов, кроликов и зайцев вперед, прежде чем напасть на окруженных животных. Тот, кто убивал койота или оленя, получал подарок от императора, который также обеспечивал для всех питание и питье. Вечером охотники возвращались в город, неся головы животных, которых они убили, как трофеи.

Мексиканцы были страстными игроками в азартные игры. Было две игры, которые возбуждали их до такой степени, что некоторые индейцы проигрывали все свое имущество и даже свою свободу: они доходили до того, что продавали себя в рабство. Этими играми были тлачтли и патолли.

Втлачтли, игру в мяч, играли в Мексике с древнейших времен: площадки для игры в тлачтли были обнаружены в городах, относящихся к периоду расцвета цивилизации майя, в Эль-Тахине и в Туле; та, что находится в городе Чичен-Ица на полуострове Юкатан, является одним из самых прекрасных памятников во всей Центральной Америке. Такие площадки часто изображаются в индейских манускриптах, и в плане они представляют собой двойную букву «Т». Две команды вставали друг напротив друга, по обе стороны от центральной линии, а игра состояла в том, чтобы заставить тяжелый каучуковый мяч оказаться на противоположной стороне площадки.

Вбоковых стенах имелись два каменных кольца, и, если одной из команд удавалось забросить мяч в одно из них, та команда выигрывала сразу; однако это было трудным делом, редко кому удававшимся, тем более что игрокам не разрешалось дотрагиваться до мяча ни руками, ни ступнями, а только коленями и бедрами. Игроки бросались на землю, чтобы добраться до мяча, и своими телами ощущали все удары, когда шла борьба за мяч. Поэтому, как и современные игроки в регби или бейсбол, они надевали защитные подушечки, наколенники, кожаные фартуки и даже специальные приспособления на подбородок и полумаски, закрывающие щеки. Также на них были кожаные перчатки, чтобы защитить руки от постоянного царапанья о землю. Но, несмотря на все эти меры предосторожности, несчастные случаи не были редкостью: некоторые игроки, получив удар в живот, падали и не могли уже больше подняться; а после игры большинству из них приходилось делать надрезы в ягодицах, чтобы выпустить кровь из сосудов, излившуюся в ткань. Несмотря на все это, игра была очень распространена. Играть в нее дозволялось только представителям правящего класса.

Игра тлачтли, безусловно, уходила корнями в мифологию и имела религиозное значение: считалось, что площадка для игры изображала собой мир, а мяч — небесное тело, солнце или луну. Небо было священным тлачтли, на котором богоподобные существа играли со звездами как с мячом. Но в повседневной мирской жизни эта игра была поводом для крупных пари, при которых из рук в руки переходило большое количество одежды, перьев, золота и рабов. По существу, это была игра для «больших» людей, и для некоторых из них она заканчивалась разорением и рабством.

Иштлильшочитль рассказывает, как император Ашайакатль играл против владыки Шочимилько и поставил рыночную площадь Мехико против сада, принадлежавшего этому правителю. Он проиграл. На следующий день мексиканские воины появились во дворце счастливого победителя и, «приветствуя его и принося ему дары, они бросили ему на шею гирлянду цветов с запрятанным в ней ремешком и таким образом убили его».

Патолли была игрой в кости, похожей на европейскую игру лудо. В «Кодексе Мальябеккьяно» изображены четыре игрока, сидящие на земле или на циновках вокруг стола в форме креста и разделенного на квадраты. С одной стороны находится бог Макуильшочитль, покровитель танцев, музыки и азартных игр, который наблюдает за игроками.

Для игры в кости игроки использовали бобы, помеченные определенным количеством точек; и в соответствии с цифрами, выпадающими при каждом броске, они передвигали небольшие разноцветные камушки от клетки к клетке на игровой доске. Выигрывал тот, кто первым возвращался на клетку, с которой начал игру.

Патолли, как и тлачтли, имела скрытый внутренний смысл. На доске было пятьдесят две клетки по числу лет, входивших в ритуальный и солнечный циклы. В патолли играют и по сей день или, по крайней мере, играли двадцать лет назад индейцы нахуа и тотонаки в Сьерра-де-Пуэбла. В отличие от игры в мяч для аристократов это была самая распространенная игра среди представителей всех классов, и в ней страсть индейцев к азартным играм могла проявляться без всяких ограничений. Любопытно, что ацтеки, хоть они и придерживались пуританских взглядов в отношении алкоголя и ограничения сексуальной жизни, видимо, никогда не пытались обуздать свою тягу к азартным играм. Книги прорицаний не идут далее предупреждений тем, кто родился под определенными знаками, такими, как се калли («один — дом»), например, что они станут азартными игроками и, играя, потеряют все свое имущество.

Ритм дня и ночи

Мексиканцы, не имея ни водяных, ни солнечных, ни каких-либо других часов, не могли делить дни на точные промежутки времени. Однако интенсивная общественная жизнь и ритуальные действа предполагают существование определенных, четко установленных отправных моментов, которые Муньос Камарго называет «часами и минутами, предназначенными для управления республикой». Если мы принимаем сказанное этим летописцем, то трубы и морские раковины звучали с вершины храмов Тлашкалы шесть раз за двадцать четыре часа, то есть на восходе Венеры, в середине утра, в полдень, в середине второй половины дня, в начале ночи и в полночь. И все же такие выражения, как «середина утра» или «середина второй половины дня», в отсутствие прибора, измеряющего время, неизбежно неопределенны; но правдой является то, что жрецы умели вести наблюдения за небесными телами, за траекторией движения солнца и движением некоторых звезд. Поэтому они умели намечать промежуточные точки между востоком и зенитом и между зенитом и западом с достаточной точностью. Ночью они наблюдали за Венерой и Плеядами.

По словам Саагуна, храмовые барабаны и морские раковины подразделяли двадцать четыре часа на девять частей: четыре дневные (на восходе солнца, в середине утра, в полдень и на закате) и пять ночных (начало ночи или конец сумерек, час отхода ко сну, час, когда жрецы должны были вставать на молитву, «слегка за полночь» и «незадолго до зари»). Поэтому некоторые из этих временных отрезков были довольно длинные, равные трем или четырем часам, а другие — очень короткие.

Понятие абстрактного времени, поддающегося делению и вычислению, видимо, так никогда и не возникло. Но дни и ночи имели свой ритм, и этот ритм задавался с вершин храмов, башен богов и ритуальных церемоний, которые возвышались над сельской местностью и регулировали жизнь людей. Днем, над шумом проснувшегося города, или в тишине ночи вдруг раздавался хриплый звук морских раковин и грустная дробь барабанов, отмечавшие солнечные или звездные фазы. И всякий раз жрецы при этом воскуряли ладан солнцу или владыкам царства теней. Очень возможно, что эти установленные моменты времени использовались для определения времени встреч, созыва советов и открытия или закрытия судебных слушаний. Храмовые инструменты регламентировали день подобно церковным колоколам в христианской общине.

Можно было бы предположить, что цивилизация, почти не имевшая искусственного освещения, должна была столкнуться с тем, что ее деятельность ограничивается с наступлением ночи; но это не так. Были жрецы, которые несколько раз за ночь вставали для молитв и песнопений, юноши из местных школ, которых посылали купаться в ледяной воде озера или источников, правители и купцы, устраивавшие званые вечера, торговцы, которые незаметно проскальзывали по озеру в своих лодках, нагруженных богатствами, колдуны, отправляющиеся на свои зловещие тайные встречи, — и это была ночная жизнь, оживлявшая окутанный тьмой город. Да и саму ночь там и сям пронизывали сверкающие огни очагов в храмах и яркий свет смолистых факелов.

Темные часы пугающей, но притягательной ночи являлись завесой для самых священных ритуалов, самых важных встреч, для любви воинов и куртизанок. Император часто вставал, чтобы в темноте сделать жертвоприношение своей кровью и помолиться. Наблюдатель со сверхъестественно обостренными чувствами, вглядывающийся в долину с вершины одного из вулканов, возможно, видел здесь и там мерцание пламени и слышал музыку, звучащую на званых вечерах, шум танцев, голоса певцов; а затем, через определенные промежутки времени, рокот тепонацтли и вопль морских раковин. Так и проходила ночь. Но никогда темный свод неба не оставался без наблюдающих за ним человеческих глаз, с волнением стороживших завтрашний день, который может никогда не настать. Затем наступал рассвет, и над гулом просыпающегося города к солнцу, «бирюзовому принцу, парящему орлу», поднимался победный крик священных труб. Начинался новый день.

Глава 5. С РОЖДЕНИЯ ДО СМЕРТИ

Крещение

Когда в семье мексиканцев рождался ребенок, повивальная бабка, помогая при родах, выступала в роли священника и заботилась о том, чтобы выполнить надлежащие ритуалы. Она обращалась к ребенку и приветствовала его приход в этот мир, называя его «драгоценным камнем, пером птицы кецаль», и в то же время она предупреждала его о переменчивости этой жизни и страданиях: «Вот ты и пришел в этот мир, в котором живут твои родители в тяжелых трудах и заботах, в котором в избытке и жара, и холод, и ветер… мы не можем сказать, долго ли ты проживешь среди нас… мы не знаем, какая у тебя будет судьба». И этот лейтмотив бесконечно повторялся во время церемоний, которые следовали после.

Повивальная бабка обрезала пуповину младенца, что происходило не без соответствующих речей. Если это был мальчик, она говорила ему: «Дорогой сынок, ты должен понять, что твой дом не там, где ты родился, ведь ты воин, ты птица кечолли, и этот дом, в котором ты только что увидел свет, всего лишь гнездо… твое предназначение — поить солнце кровью врагов и кормить Тлальтекутли, землю, их телами. Твоя страна, твое наследство и твой отец находятся в доме солнца на небе». А девочке она говорила такие слова: «Как сердце остается в теле, так и ты должна оставаться в доме; ты никогда не должна выходить из дома; ты должна быть как горячая зола в очаге». Так, с самой первой минуты жизни мужчине предназначалась судьба воина, а женщине — судьба Золушки у домашнего очага.

Затем повивальная бабка обмывала ребенка, вознося молитвы Чальчиутликуэ, богине воды: «Богиня, пожелай, чтобы его сердце и его жизнь были чисты, чтобы вода смыла все пятна, так как этот ребенок вверяет себя в твои руки, о Чальчиутликуэ, мать и сестра богов».

Как только о рождении ребенка становилось известно семье и соседям или даже в других городах, если это касалось высокопоставленных людей, начинался сложный церемониал «приветствий». Старшие по возрасту женщины в семье торжественно благодарили повивальную бабку, а она отвечала им витиеватой речью. Избранные ораторы, обычно старики, шли приветствовать новорожденного, а другие старики, специально назначенные для этого, отвечали длинными речами.

Любовь ацтеков к риторике находила свое выражение в бесконечных напыщенных трактатах на тему милости богов и загадочности судьбы. Бесчисленное число раз младенца сравнивали с ожерельем, драгоценным сокровищем, пером редкой птицы. Превозносили мать ребенка, ту, «которая была ровней богине Сиуакоатль Килацтли». Произносились хвастливые речи об истории семьи. Если отец ребенка был сановником или законником, ему напоминали об «огромной важности его должности и ее огромном весе в судопроизводстве и в управлении государством». «Господин, — говорили ему, — это воистину твой образ, одно с тобой лицо; у тебя есть наследник — ты расцвел!» Время от времени (и это было одной из обязательных составных частей изысканного языка) оратор извинялся за слишком длинную речь. «Я боюсь утомить вас и вызвать головную боль и боль в желудке». Затем он продолжал с новой энергией. Те, которые говорили от имени семьи, благодарили в такой же многословной манере. Наконец люди, пришедшие поприветствовать младенца, вручали свои подарки: представители правящего класса обычно получали от 20 до 40 плащей или других предметов одежды; но в среде простолюдинов подарками обычно были еда и напитки.

Во время этих празднеств отец обычно посылал за тональпоуки, или прорицателем, специалистом по священным книгам. Этот человек, которому предлагали разделить трапезу и который к тому же получал плату в виде предметов одежды и индеек, начинал задавать вопросы относительно точного момента рождения ребенка, чтобы иметь возможность определить, под каким знаком он был рожден. Затем он сверялся со своим тоналаматлем, чтобы найти знак дня рождения и те тринадцать дней, к которым принадлежит этот день.

Если знак дня рождения считался хорошим и счастливым, он мог сказать: «Твой сын родился под хорошим знаком. Он будет владыкой или правителем, богатым, храбрым, воинственным; он будет отличаться смелостью и будет блистать на войне; он достигнет высокого поста среди военачальников». И затем на следующий день можно было переходить к наречению ребенка именем. Но если знак дня рождения оказывался несчастливым, то тогда тональпоуки изощрял ум, чтобы найти лучший знак среди тех же самых тринадцати дней, который находился бы как можно ближе в пределах четырех последующих дней. «Ребенок родился не под хорошим знаком, — говорил в таких случаях он. — Но среди этих дней есть другой подходящий знак, который уменьшит и исправит несчастливое влияние главного знака». Обычно это было возможно, так как знаки, которые соответствовали числам больше десяти, всегда были благоприятными, равно как и те, что соответствовали числу 7. В случае крайней нужды можно было отложить крещение более чем на обычно положенные четыре дня.

Само наречение младенца именем осуществлялось не прорицателем, не жрецом, а повивальной бабкой. Церемония состояла из двух частей: ритуального обмывания ребенка и самого наречения.

Начинали с приготовления огромного количества еды и напитков для семейного торжества, которое следовало за церемонией крещения. Также изготовляли маленький щит, лук и четыре стрелы, каждая из которых соответствовала одной из сторон света, если ребенок был мальчиком, и маленькие веретенца, челнок и коробку, если это была девочка. Все родственники и друзья собирались в доме матери младенца до восхода солнца.

Как только начинался день, они раскладывали символические предметы во внутреннем дворике или в саду. Повивальная бабка с кувшином, полным воды, обращалась к ребенку, говоря: «Орел, ягуар, храбрый воин, о внук мой! Ты пришел в этот мир благодаря своему отцу и матери, великому богу и великой богине. Ты был зачат и рожден на своем месте, среди всемогущих богов, великого бога и великой богини, которые живут выше девяти небес. Это Кецалькоатль вездесущий оказал тебе эту милость. Теперь соединись со своей матерью, богиней воды Чальчиутликуэ, Чальчиутлатонак». И она позволяла нескольким каплям воды стечь с ее мокрых пальцев на рот ребенка. «Возьми и прими их, так как с этой водой ты будешь жить на земле, расти и расти; благодаря воде мы имеем то, что мы должны иметь, чтобы жить на земле. Прими эту воду».

Потом она дотрагивалась своей мокрой рукой до груди ребенка и говорила: «Вот священная вода, та самая чистая вода, которая омывает и очищает твое сердце и уносит всю грязь». Затем она брызгала несколько капель на голову младенца. «Пусть эта вода войдет в твое тело, и пусть живет там эта небесная вода, голубая божественная вода». В последнюю очередь она омывала все тело ребенка, приговаривая слова, предназначенные для того, чтобы оградить его от зла. «Где бы ты ни был, тот, кто может причинить этому ребенку зло, оставь его, уходи, потому что сейчас этот ребенок рождается заново

— он рождается и создается заново нашей матерью Чальчиутликуэ».

После четырех водных процедур повивальная бабка четыре раза поднимала младенца к небу, призывая солнце и звездных богов. Таким образом традиционные жесты регулировались священным числом. Последние слова были обращены к земле, божественной супруге солнца. И, взяв в руки щит и стрелы, повивальная бабка просила богов, чтобы мальчик стал смелым воином, «чтобы он мог войт в твой дворец наслаждений, где покоятся и ликуют храбрецы, которые погибают в бою».

Церемония наречения девочек была похожей, но младенца не поднимали к солнцу, которое было богом мужчин и воинов. После ритуального омовения повивальная бабка и родственники трогательно и церемонно обращались к колыбели, в которой лежала маленькая девочка, называя ее Йоальтиситль, «ночная целительница»: «Ты ее мать, прими ее, старая богиня. Не причиняй ей вреда, присматривай за ней по-доброму».

Когда эти ритуалы заканчивались, ребенку выбирали имя и объявляли его. У древних мексиканцев не было фамилий, но некоторые имена часто передавались деда к внуку внутри одной семьи. День рождения так принимался в расчет: ребенок, который родился в течение серии из тринадцати дней, которая находилась под влиянием знака се микицтли, под влиянием Тескатлипоки, получал одно из имен этого бога.

У некоторых племен, особенно среди миштеков, каждого человека называли по дню его рождения, за которым обычно следовало прозвище. Например, «семь цветок, орлиное перо» или «четыре — кролик, гирлянд да цветов». У мексиканцев было великое множеств личных имен. Взяв их наугад из текстов, можно наш такие имена, как Акамапичтли (пригоршня тростника) Чимальпопока (дымящийся щит), Ицкоатль (обсидиановая змея), Шиукоскатль (ожерелье из бирюзы), укоатль (орел-змея), Ситлалькоатль (змея из звезд), Тлакатеотль (богоподобный человек) и Куаутлатоа (Говорящий орел). Женщинам давали дивные имена, такие как Матлальшочитль (зеленый цветок), Киаушочитль (дождевой цветок), Миауашиуитль (бирюза-маис- цветок) и Атототль (вода-птица). Все эти имена, как и звания деревень, гор и так далее, могли изображаться при помощи пиктограмм в текстах манускриптов.

Церемония заканчивалась семейным застольем, в конце которого старики и старухи могли предаваться радостям выпивки.