Статья по теме:
Аргументация и риск
Е.Н. Лисанюк, Н.В. Перова
В статье предлагается перевод статьи Г. Джонстауна (1920-2000), американского философа, оказавшего влияние на развитие теории аргументации в России. По Джонстоуну, цель аргументации - поддержание напряжения, разрыва и риска между людьми как необходимых условий для спора. Актуальность идей Джонстоуна продиктована современным развитием логики аргументации, где главным отношением является атака одного аргумента другим, а не поддержка тезиса аргументами, трактуемая в логике аргументации как отклонение атаки.
Ключевые слова: аргументация, риск, спор, контраргумент, Г. Джонстоун, Х. Перельман, логика аргументации, «новая риторика».
Мы предлагаем читателю перевод статьи Генри Джонстоуна (1920-- 2000), профессора философии в Университете Пенсильвании (1952-1984), американского философа, внесшего значительный вклад в развитие теории аргументации и неформальной логики в США и Канаде и опосредованно оказавшего влияние на исследования аргументации в России. «Аргументация есть всепроникающая черта человеческой жизни... Мы даже не властвуем над людьми, когда манипулируем ими. Мы можем властвовать над людьми, только рассматривая их как людей» - эта цитата из его статьи знакома отечественным ученым из книг [1. С. 21-22; 2. С. 7] влиятельных российских ученых, в значительной мере определивших направления исследований аргументации в нашей стране в начале XXI в. [3. С. 9].
Это представление об аргументации проистекает из философской концепции Джонстоуна, согласно которой аргументация - это поддержание напряжения, разрыва и риска между людьми, создающее необходимое условие для спора, где посредством предъявления точек зрения и аргументов его участники выступают как мыслящие разумные личности. Они рискуют потерпеть неудачу в поиске согласия другой стороны со своим мнением, потому что нет гарантии его достигнуть даже при максимальных и искренних интеллектуальных и коммуникативных усилиях сторон. Помимо этого, они рискуют своим «я» - собственными взглядами и продиктованными ими поступками, так как могут оказаться в роли тех, кого переубедили доводы другой стороны.
Однако спорить люди начинают не ради согласия и не ради победы над другим. По Джонстоуну, в первую очередь они делают это в когнитивных и социальных целях - ради самоутверждения и самопознания, и уже во вторую очередь стремятся к убеждению других. Он исходит из когнитивного и аксиологического многообразия людей, возникающего, когда они выходят за пределы своего непосредственного опыта. Это многообразие влечет разногласия, заостряемые риторикой - здесь вступает его концепция «риторического клина» («rhetoricalwedge»), служащего умственным и речевым выражением риска, на который мыслящий человек идет, начиная спор.
Философское значение аргументации заключается не в том, чтобы достигнуть согласия по какому-либо вопросу, а в обсуждении знаний, взглядов и ценностей, позволяющем каждому участнику спора выдвинуть свое мнение на суд других, осознавая риски его непринятия. Принимая эти риски, человек становится рациональным субъектом своей точки зрения, а не только объектом убеждения для других. Многие исследователи аргументации, включая Х. Перельмана, с концепцией которого полемизирует Джонстоун, считают, что значение аргументации состоит в достижении согласия или убеждении других. Джонстоун, напротив, видит его в том, чтобы идти на риск потерпеть неудачу или подвергнуть свои взгляды изменению, но быть толерантными к взглядам других. Это требует интеллектуальных и личностных усилий для того, чтобы быть личностью самому, обладать собственным мнением и самоутверждаться в споре через признание личностью носителя противоположного мнения.
Риск и напряжение разногласия - узловой аспект концепции аргументации Джонстоуна, в нем он решительно расходится с «новой риторикой» Х. Перельмана, нацеленной преодолеть разногласие через убеждение аудитории. «Новая риторика» выступила триггером диалектических и прагмариторических подходов к аргументации во второй половине XX в., в лоне которых была разработана современная теория аргументации. «Новая риторика» обогатила ее понятием схемы аргументации - аналога логической формы для вероятностных и правдоподобных аргументов и систематизировала корпус риторических квазилогических фигур убеждения, включая метафору [4. С. 249], «схожих с теми, что исследуются в логике и математике», что позволило уточнить роль «неформальных гипотез, необходимых для того, чтобы сделать аргумент по-настоящему убедительным» [5. Р. 1396].
Отличия между «новой риторикой» и концепцией аргументации Джон-стоуна стали более выпуклыми в свете развития логики аргументации в конце XX в. Логика аргументации обобщает два тренда в изучении аргументации: логический, в котором под аргументом понимают умозаключение, продукт интеллектуальной деятельности вообще и которому Х. Перельман противопоставляет свою «новую риторику», и диалектический (диалогический), куда относится «новая риторика» и где аргумент рассматривают как процесс или процедуру предъявления рассуждения для убеждения конкретного адресата. Логика аргументации переворачивает оба взгляда с ног на голову: в ней аргументом считают один из элементов атомарной пары рассуждений, из которых одно атакует другое, а обоснованием тезиса - отклонение контраргументации, защиту от которой трактуют как его поддержку. Концепцию аргументации Джонстоуна можно считать философским предвестником формализмов логики аргументации, представляющей сегодня едва ли не самый успешный формальный подход к аргументации. Этим и продиктована актуальность перевода статьи Джонстоуна на русский язык.
Логика аргументации во главу угла ставит не логическое следование, а отношение атаки - критики одного аргумента другим. «Вообще идея аргументативного рассуждения заключается в том, что утверждение убедительно, если его можно успешно защитить от атакующих аргументов. Иными словами, убежден рациональный агент в некоем утверждении или нет, зависит от того, может или нет аргумент в поддержку этого утверждения быть защищен от атакующих аргументов. Таким образом, убеждения рационального агента характеризуют отношения между „внутренними“ аргументами самого агента в защиту своего убеждения и „внешними“ аргументами в защиту противоположных убеждений» [6.Р. 323].Настаивая на том, что вне противостояния убеждений одного агента убеждениям другого убеждения обоих не выходят за рамки непосредственного опыта каждого из них, концепция аргументации Джонстоуна проливает свет на когнитивную и философские стороны сугубо формального взгляда на аргументацию в логике аргументации.
Мы спорим с человеком, когда мы хотим контролировать действия или убеждения этого человека, но либо не располагаем эффективными средствами контроля, либо, располагая эффективными средствами, тем не менее не желаем их использовать. По этой причине аргумент не является эффективным контролем. Спорить с другим - значит рассматривать его как находящегося вне сферы эффективного контроля, а следовательно, ставить его в точности вне сферы эффективного контроля при условии, что он способен выслушать аргументы и знает, в чем заключается это наше отношение к нему. Мы даем ему возможность противостоять нам, и как только мы отказываемся от этой возможности, мы больше не спорим. Спорить - значит рисковать возможностью неудачи, точно так же, как играть в игру - значит рисковать возможностью поражения. Спор, который мы гарантированно выиграем, является не более реальным спором, чем игра, в которой мы гарантированно выиграем, является реальной игрой. Искусный спорщик может чувствовать уверенность в том, что он выиграет спор против кого-то, но если эта уверенность является объективным следствием самой процедуры, которую он использует, то эта процедура не является спором.
Я не хочу сказать, что контроль над действием или убеждением без спора обязательно беспроигрышный. Мы можем приказывать послушному ребенку, но не непослушному. Но наша неспособность командовать непослушным ребенком не является результатом того, что мы считаем его неподвластным эффективному контролю. Его сопротивление не возникает из-за того, что мы дали ему возможность сопротивляться. Это происходит из-за технических недостатков с нашей стороны. Вероятно, с дальнейшими исследованиями мы сможем найти процедуру, которая будет гарантировать послушание ребенка. Если мы не можем ее найти, нам придется обратиться к аргументации. Аргументация - это всепроникающая черта человеческой жизни. Это не отрицает случаев, когда человек может адекватно реагировать на гипноз, подсознательную стимуляцию, наркотики, промывание мозгов и физическую силу, а также случаев, когда он может надлежащим образом контролировать действия и убеждения своих собратьев другими средствами, помимо аргументации. Но только человек такого типа, который мы охарактеризовали бы как бесчеловечный, будет получать удовольствие от жизни, управляя поведением других людей с помощью неаргументативных средств, и только идиот будет охотно подчиняться ему. Мы даже не властвуем над людьми, когда просто манипулируем ими - разве что в расширенном смысле, в каком мы можем сказать, что обладаем властью над роботами. О том, что мы имеем власть над людьми, обычно мы говорим только тогда, когда относимся к ним как к людям.
Один из типичных способов осуществления власти - это угрозы. Угроза - это форма аргументации, потому что тот, кто использует угрозу в попытке добиться действия определенного рода, рискует тем, что другой предпочтет принять угрожающую ему расправу, а не действовать так, как от него хотят. Только человек может ответить на угрозу, и когда мы угрожаем человеку, мы, по крайней мере, относимся к нему как к личности. Мы относимся к нему как к способному предвидеть последствия неподчинения. Возможно, некоторые животные способны реагировать на угрозы. Это означало бы способность понимать условное предложение. В той мере, в какой мы действительно можем обращаться с животными подобным образом, мы, безусловно, относимся к ним как к личностям.
Однако угроза - это вырожденная форма аргументации. Она вырожденная, потому что ее действенность для человека мимолетна. После того как угроза была высказана, [угрожающему] остается только реализовать ее [если она была неуспешна], либо [адресату -] действовать, если она была успешна в том, чтобы вызвать желаемое действие. Тот, кому угрожают, вообще не имеет возможности относиться как к личности к тому, кто высказывает угрозу, если только он не может произнести ответную угрозу.
Команды иногда имеют смешанный статус. Как правило, это попытки не-аргументативными средствами контролировать поведение, а иногда и убеждения. Однако иногда команда несет дополнительную скрытую угрозу и поэтому частично является аргументом. Это гораздо более вероятно, когда команда адресована человеку, чем когда она адресована животному. Автоматическое, беспрекословное подчинение, которого мы ожидаем от животного, является скорее реакцией на сугубо не-аргументативную технику, чем та, которую мы обычно используем, когда имеем дело с человеком.
Я уже говорил, что спорщик идет на риск. Но он не единственный, кто рискует. Человек, которому адресован аргумент, может выбрать, подвергнуться или нет риску того, что этот аргумент изменит его поведение или убеждения. Ограничивая свой разум от аргументации, он может полностью избежать риска. Тогда любой, кто хочет контролировать его поведение или убеждения, должен прибегнуть к не-аргументативным способам контроля, если он вообще хочет иметь контроль. Есть вопросы, от которых все мы в определенной степени должны ограничить свой разум. Мы не можем спорить обо всем или всегда быть доступными для адресованных нам аргументов. Но мы также не можем всегда ограничивать свой разум, потому что человек с тотально ограниченным разумом отрезает себя от человечества. Такой человек бесчеловечен, хотя он и не зверь, ибо мы не обвиняем животных в ограниченности их разума, как не говорим, что у них открытый разум.
С другой стороны, человек, готовый пойти на риск выслушивать доводы других, обладает открытым разумом и в этом смысле человечен. Открытость человеческого разума олицетворяет различие между человеком и животными. Открытость разума - это не просто дополнительное средство достижения того, что животное уже может до некоторой степени достичь другими средствами. Это совершенно новая возможность. Делая себя доступным аргументации, человек выходит за пределы своих собственных восприятий, эмоций и инстинктов. В пределах этих горизонтов риски аргументации не возникают; нет смысла спорить о том, что я непосредственно вижу, чувствую или делаю. Ни один участник спора не может отнять у меня то, что я непосредственно переживаю или чувствую, потому что это не имеет никакого отношения к выводам, которые он отстаивает. Эти выводы состоят из оспариваемых убеждений, оценок и линий поведения, и они могут вступать в конфликт с моими взглядами только в той мере, в какой они сами являются спорными, а не непосредственными. Я не хочу сказать, что отдельный индивид вне круга других участников спора не мог бы подняться выше своей непосредственности. Как я далее покажу, он спорит с самим собой, когда рассуждает о смысле своего переживания и таким образом выходит за его пределы.
Знание и мораль возможны только для человека с открытым разумом, который вышел за пределы горизонтов непосредственного опыта путем принятия рисков, подразумеваемых в аргументации. Животное воспринимает и ожидает, но не имеет знания, потому что оно не может подвергнуть риску аргументации свою интерпретацию того, что оно воспринимает, или свои основания для ожидания. Животное не может вести себя морально, потому что оно не может аргументировать свое поведение. Проще говоря, у животного нет мира. Мир открыт только человеку с открытым разумом.
Я говорил об открытости разума как о включающей риск. Риск, на который идет человек с открытым разумом, заключается в том, что его мнение или поведение изменятся. Этот риск, конечно, напрямую связан с риском, что его аргументы могут потерпеть неудачу, который берет на себя участник спора. Возникает вопрос, нужно ли характеризовать как риск возможность того, что спорщик может потерпеть неудачу, или что его собеседник может потерпеть неудачу, или что его собеседника удастся убедить. Разве недостаточно охарактеризовать его как некую возможность и просто сказать, что человек с открытым разумом сталкивается с возможностью того, что аргументация может изменить его мнение или поведение?