Разница между риском, на который идет человек, и возможностью, с которой он сталкивается, заключается в том, что он заинтересован или делает ставку на исход деятельности, в которой он рискует, тогда как он не заботится об исходе деятельности, в которой ему просто представляются различные возможности. Сказать, что то, что аргумент может изменить его убеждения или поведение, - это просто возможность, значит предположить, что человек играет целиком пассивную роль в этом взаимодействии, что «ему все равно». Это означает, что он отказывается от контроля над своими собственными действиями и убеждениями, что он передает этот контроль в руки другой стороны спора, по сути, сказав, «вы должны решить за меня». Такой человек просто удаляет себя из аргументации - вот что он делает. И сделав это, удалившись из аргументации, он ставит ее саму под сомнение. Ибо теперь выясняется, что другая сторона спора обладает прямым контролем над убеждениями и поведением человека, с которым он спорит. Первый рискует не больше, чем второй. Таким образом, сама аргументация выливается в не-аргументативный тип контроля.
Таким образом, только тогда подлинная аргументация может иметь место, когда к высказываниям другой стороны ее адресат не проявляет ни безучастности, ни пассивности. Это может произойти только в том случае, когда адресат аргументов сам заинтересован в исходе спора, т.е. когда адресат идет на риск и тем самым навязывает риск другой стороне. В чем же тогда заключается заинтересованность адресата в споре? У нас может возникнуть искушение сказать, что он заинтересован в отстаивании своих собственных убеждений и поведения. В какой-то степени такой интерес объясняет риск, на который человек идет, позволяя вовлечь себя в спор. Он ощутимо рискует тем, что его убеждения или поведение могут быть выставлены сомнительными и могут быть отвергнуты. Но это еще не все. Во-первых, непонятно, почему кто-то должен испытывать какое-либо сопротивление отказаться от своей позиции, после того как были раскрыты ее недостатки. Почему бы ему не сказать бодро «скатертью дорога» и не принять рекомендации другой стороны спора? Во-вторых, споры по вопросам, по которым у человека нет предварительного мнения, могут быть рискованными. В этой ситуации нет никакой настоящей позиции или поведения, которые нуждаются в отстаивании. В чем же тогда заключается риск? Он заключается в том, что адресату, со всеми его убеждениями или поведением, возможно, придется принять во внимание то, что ему не приходилось принимать во внимание раньше. То, что он хотел бы отстоять, - это относительную простоту своей собственной позиции. И вообще, риск, на который идет человек, выслушивая аргументы, состоит в том, что ему, возможно, придется измениться самому. Свое собственное «я» - вот что желает отстаивать адресат участника спора, а не какое-то конкретное убеждение или способ поведения. Но его заинтересованность в самоутверждении не может быть абсолютной, ибо в противном случае в этом споре он представлял бы собою ограниченный разум.
Таким образом, тот, в ком есть напряжение, - это человек с открытым разумом. С одной стороны, он хочет самоутвердиться. С другой стороны, он должен подвергать себя риску изменения, подразумеваемому в споре. Такое напряжение необходимо любому человеку, который хочет выйти за пределы своего непосредственного опыта и жить в мире.
Человек, выступающий адресатом аргументации, - не единственный, кто рискует. Я уже говорил, на какой риск идет спорщик. Спорщик рискует утратить контроль над убеждениями или поведением других. Этот риск тоже подразумевает напряжение. Спорщик хочет контролировать других, но хочет видеть, что этот контроль ограничен негативными реакциями другого. Тот факт, что это и есть подлинное и рискованное напряжение, становится очевидным, когда мы рассматриваем каждое из его условий по очереди, отделяя его от другого. Спорщик, стремящийся к чистому и простому контролю, не спорит; он контролирует с помощью не-аргументативных средств и избегает риска. Также не спорит спорщик, желающий просто и чисто быть ограниченным реакциями другого, в своей подчиненной пассивности он отказывается от аргументации. Чтобы спорить, человек должен поддерживать напряжение между контролем и тем, что ограничивает контроль. Это напряжение можно охарактеризовать как толерантность, интеллектуальную щедрость или уважение. Оно изоморфно напряжению, которое я уже охарактеризовал как открытость разума, условиями которой выступают самоутверждение и изменение. Толерантный человек должен найти границы контроля в акте контроля, и он должен практиковать свой контроль на условиях этих границ. Человек с открытым разумом должен самоутверждаться посредством изменения и изменяться посредством самоутверждения.
Обмен аргументами проливает свет на функцию логики и значение пригодности (validity) аргументов. Когда одна из сторон спора или все используют софистику и ошибки аргументации, дискуссия вскоре вырождается в нечто, где открытый разум и толерантность более невозможны. Ошибочный аргумент неуважителен; он не относится к своим слушателям как к людям, а намеренно или невольно стремится выманить их согласие. Логика - это дисциплина, которая не дает дискуссии вырождаться. Пригодный аргумент - тот, что поддерживает саму возможность спора.
До сих пор я писал, как если бы можно было провести окончательное различие между говорящим и его адресатом. Конечно, нельзя. Ибо адресат тоже может быть говорящим. В этом случае негативные реакции, ограничивающие контроль говорящего, сами будут аргументами, и он будет подчиняться этому ограничению, выступая в роли адресата. Другими словами, открытость разума станет условием толерантности. В диалоге между двумя или более сторонами спора толерантность и открытость разума просто становятся разными способами характеризовать одну и ту же главную готовность поддерживать спор и следовать ему, куда бы он ни вел.
Говорящий и адресат также могут быть одним и тем же лицом, как и при обдумывании. В этой ситуации один и тот же человек стремится к контролю и подчиняется контролю, накладывает ограничения и принимает ограничения. Напряжение, которое необходимо поддерживать здесь, чрезвычайно рискованное и легко переходит в привычку, порыв или панику. Обдумывание, завершением которого выступает изменение или подтверждение убеждения, вероятно, способно существовать в более чистой форме, чем обдумывание, которое завершается в поступке, потому что для возможного действия наши привычки и порывы конституируют неоспариваемые соблазны неким таким образом, что они не обязательно конституируют соблазны для возможного убеждения. То, что я по своей природе способен сделать, наложит более сильное заклинание на мои доводы в защиту действия, чем на мои доводы в защиту убеждения.
Общепринятая точка зрения на аргументацию состоит в том, что это некое взаимодействие, не имеющее существенного отношения к характерам тех, кто в нем участвует. Говорящий пытается убедить слушателя. Если он добьется успеха - хорошо; если потерпит неудачу, он может либо прибегнуть к не-аргументативным техникам, либо отказаться от своих усилий. Но этот спор никоим образом не определяет ни говорящего, ни слушателя. Это просто своего рода коммуникация между умами, которые уже существуют и уже живут в этом мире, это одно из средств на выбор, которым они могут воспользоваться или нет. И всегда можно выбрать аргумент, не выбирая одновременно самого себя.
Моя собственная позиция заключается в том, что на самом деле аргументация важна для тех, кто в ней участвует - человек, который выбирает аргументацию, на самом деле выбирает себя. Ибо напряжение между сохранением и изменением, ощущаемое собеседниками, - вот что позволяет им жить в этом мире. Непосредственный опыт не выносит никаких суждений и не вызывает никаких вопросов; он прозрачен. Только тогда, когда действие и убеждение становятся предметом спора, в опыт вводится непрозрачность - эта непрозрачность и есть собственно личность. В непосредственном опыте нет никакого я. Личность имеется только тогда, когда есть риск. Я не хочу утверждать, что лишь аргументация обеспечивает риск такого сорта. Но когда люди спорят, они идут на риск, который поднимает их над уровнем непосредственного опыта и ставит их на карту, делая их существенными. И они не люди, пока они не идут на риск того или иного рода. Поэтому аргументация мне действительно представляется конституирующей для тех, кто в ней участвует.
Не-аргументативные формы контроля личность не устанавливают. Вместо этого они обходят ее стороной. Они исходят из предположения, что отсутствует личность, необходимая для того, чтобы вмешаться в их эффективное управление. Команда, подсознательное внушение, гипнотическая сила избегают риска иметь дело с личностью. Льстец, рекламщик и гипнотизер не только действуют, исходя из того, что в теле собеседника «никого нет дома», но и даже их самих «нет дома». Тот, кто льстит, вместо того чтобы спорить, сам не вполне заслуживает того, чтобы с ним обращались как с личностью, как и тот, кто добивается согласия другого, когда последний теряет бдительность или его внимание обращено в другую сторону. Когда человек склонен использовать не-аргументативные средства контроля, у нас нет никаких угрызений совести по поводу использования не-аргументативных средств против него на том основании, что он не выказывает себя личностью.
Скажем ли мы тогда, что аргументация - это средство избежать необходимости обращаться к насилию? Что когда мы предполагаем, что другой «дома» и спорим с ним, наше поведение является заменой не-аргументативных форм контроля, включая применение силы? Это обычное представление об аргументации. Согласно ему, люди спорят только в силу предварительного соглашения, явного или неявного, о замене поля боя столом переговоров. Но это хрупкое соглашение может рухнуть в любой момент, и когда это произойдет, иметь преимущество будет тот, кто первым вернется на поле боя. Это циничный взгляд на человеческую природу, поскольку он рассматривает способность человека к аргументации не более чем как продукт преходящего просвещения - неустойчивой победы над определяющими его иррациональными силами - и сам спор он рассматривает не более чем как одно из средств достижения цели. Если спор на самом деле является лишь средством избежать насилия, то мы должны считать наиболее удачным тот спор, который оказывает наибольшее снотворное действие. Если взглянуть более обстоятельно, эта точка зрения прямо противоречит истории войн между людьми. На протяжении всей задокументированной истории в своих конфликтах люди всегда исходили из споров. Каждой войне предшествовал поиск оправдания для военных действий. Чтобы найти примеры насилия, не основанные на аргументации, мы должны обратиться к анналам психопатологии. Это показывает, что обычное человеческое насилие уже предполагает аргументацию. В самом деле, если способность спорить отсутствует с самого начала, как можно достичь какого-либо соглашения, явного или неявного, для того чтобы приостановить военные действия в пользу аргументации?
Подобный общий подход к аргументации вряд ли отдает должное человеческой потребности в риторике, рекламе и пропаганде. Он представляет риторическую технику не более чем как принимаемые спорщиком позы или жесты. Для всякой риторической позы найдется другая, которую можно использовать для противодействия первой, так что полемика между людьми выглядит как последовательность бессмысленных жестов. Они бессмысленны, потому что в них сам спорщик может совершенно отсутствовать. Никакой из черт его личности они не выражают, будучи средствами в его распоряжении. Согласно этому традиционному взгляду на роль аргументации в жизни людей, в ходе всего спора личность спорщика может оставаться вне досягаемости. Нужно только, чтобы спорщик казался приверженным своим собственным аргументам. В самом деле, только глупец будет искренне привержен своим собственным аргументам, потому что для каждого аргумента в действительности найдется равный ему по силе контраргумент. И это тоже циничная интерпретация человеческой природы.
Моя собственная интерпретация не требует от меня отрицать, что для всякого аргумента найдется равный ему по силе контраргумент. Она лишь выводит новое заключение из этой посылки. Вместо того чтобы прийти к выводу, что ни один человек не может быть настолько глуп, чтобы сделаться приверженным своему собственному аргументу, я заключаю, что аргумент - это одна из определяющих черт человеческой ситуации. Существо, не способное спорить или быть адресатом аргументов, просто не было бы человеком. Такому существу, как мы видели, недоставало бы личности. Любой мыслящий спорщик, конечно, знает, что каждому его аргументу может быть противопоставлен контраргумент. Но осуждать всякий спор на основании этого соображения - значит полностью упустить суть спора. Смысл спора не в том, чтобы обеспечить эффективный контроль над другими, как это могло бы быть, если бы существовали какие-либо аргументы, против которых не нашлось бы контраргументов. Он скорее заключается в том, чтобы поставить спорщика в ситуацию риска, где возможны открытый разум и толерантность.
Такова человеческая среда, которую спорщик поддерживает своей горячей приверженностью собственным аргументам. Если бы он не был привержен свои аргументам, они выполняли бы не более чем стратегическую функцию, и вся человеческая среда ужалась бы в игру, в которой открытость разума и толерантность более не были бы возможными.
Спорщик может быть одновременно страстно привержен своим аргументам и знать, что на все его аргументы могут найтись контраргументы. Это возможно потому, что рефлексия по отношению к контраргументам представляет собой мгновенное отделение от среды, в которой живет спорщик. Точно так же мыслитель может освободиться от манер и нравов и объявить любые манеры и нравы в равной мере произвольными. Это утверждение имело бы смысл, если бы когда-либо утверждалось, что все они не являются в равной мере произвольными. Но в отсутствие последнего утверждения первое утверждение упускает из виду тот факт, что манеры и нравы поддерживают человеческую среду почти так же, как ее поддерживает спор.