Воронежский государственный университет
А.В. Жигулин и Б.Ш. Окуджава: творческие и биографические связи (по материалам дневника писателя)
В.В. Колобов
Аннотация
в статье анализируются дневниковые записи Анатолия Владимировича Жигулина (1930-2000) о его творческих и личных отношениях с Булатом Шалвовичем Окуджавой (1924-1997). Ключевые слова: Жигулин, Окуджава, дневник, история отечественной литературы и журналистики.
Abstract
the article analyzes the diary entries of Anatoly Vladimirovich Zhigulin (1930-2000) about his creative and personal relations with Bulat Shalvovich Okudzhava (1924-1997).
Keywords: Zhigulin, Okudzhava, diary, history of Russian literature and journalism.
Основная часть
1 января 2020 г. исполнилось 90 лет со дня рождения известного поэта, прозаика, узника сталинских лагерей, уроженца Воронежского края Анатолия Владимировича Жигулина. Юбилей -- прекрасный повод еще раз обратиться к материалам писательского архива, которые хранятся в Воронежском областном литературном музее им. И. С. Никитина, и открыть новые, неизвестные до настоящего времени страницы творческой и жизненной биографии человека, вошедшего в историю отечественной словесности в качестве одного из ярких представителей «оттепельной» литературы.
Одной из таких страниц является тема творческих и личных отношений А. В. Жигулина и Б. Ш. Окуджавы.
Известный поэт, бард, прозаик, сценарист и композитор Булат Шалвович Окуджава (1924-1997) был, пожалуй, одной из самых узнаваемых и авторитетных фигур отечественной культуры второй половины XX в. Менялись эпохи, политические режимы, но его популярность в нашей стране оставалась на чрезвычайно высоком уровне и во времена хрущевской оттепели, и брежневского застоя, и горбачевской перестройки, и ельцинского периода «строительства новой России».
Без преувеличения можно сказать, что с самого начала личные и творческие отношения А. В. Жигулина и Б. Ш. Окуджавы были «обречены» на успех и настоящую дружбу.
Во-первых, их объединяла очевидная схожесть непростых и изломанных судеб. Оба на себе испытали тяжкий груз политических репрессий. Жигулин как «враг народа» пять лет провел в исправительно-трудовых учреждениях в Сибири и на Колыме. Окуджава в подростковом возрасте остался без родителей и ближайших родственников, одни из которых были расстреляны, другие отправлены в лагеря. Тема трагического прошлого красной линией прошла через творчество обоих писателей.
Во-вторых, во многом идентичными были их взгляды на жизнь и литературу. Оба причисляли себя к поколению шестидесятников, то есть тех людей, мировоззрение и творчество которых развивалось во время Великой Отечественной войны, тоталитарного режима, оттепели.
В-третьих, оба были профессиональными писателями, то есть жили исключительно за счет литературного труда. Попробовав себя непродолжительное время в работе по найму (Окуджава -- в редакции «Литературной газеты» и издательстве «Молодая гвардия», Жигулин -- в той же «Литературке» и журнале «Дружба народов»), они предпочли уволиться и целиком посвятить себя творчеству.
Как свидетельствуют дневниковые записи
А. В. Жигулина, они познакомились в Ленинграде в ноябре 1963 г. 30 октября А. Жигулин прибыл в северную столицу в составе делегации московских писателей вместе с В. Цыбиным, Н. Панченко, А. Поперечным, О. Дмитриевым, А. Заурихом. Творческая командировка продлилась до 5 ноября. жигулин окуджава творческий литература
По семейным обстоятельствам Б. Ш. Окуджава в это время жил в Ленинграде.
А.В. Жигулин пишет:
«2 ноября 1963 года, суббота.
...Последнее (третье нынче) выступление закончилось только что. Читали в зале, в театральном зале Государственного Эрмитажа. Было человек 250. Я впервые выдал почти весь колымский цикл вот в таком порядке: "Москва”, "Вина”, "Работа”, "Костро- жоги”, "Сны”, "Бурундук”. А впрочем, не весь, шесть стихов всего. Успех был огромный, небывалый, потрясающий! Честное слово!.. В перерыве подходили молодые поэты, пожимали руки. Булат Окуджава почтил меня своим вниманием, похвалил стихи, сказал, что мне рассказы надо писать».
После того как Б. Ш. Окуджава вернулся в Москву, они стали регулярно встречаться на различных творческих вечерах, писательских собраниях, в Центральном доме литераторов.
В дневнике Жигулина нашел отражение судебный процесс по делу новомирского критика А. Синявского и писателя Ю. Даниэля, положивший начало самоотверженным попыткам демократически настроенной интеллигенции оказать влияние на власть.
Суд над А. Синявским и Ю. Даниэлем проходил с 10 по 14 февраля 1966 г. в здании Московского областного суда. Писателей обвинили в создании и передаче для напечатания за границей произведений, «порочащих советский государственный и общественный строй». Синявский был приговорен к 7 годам лишения свободы по статье 70 УК РСФСР «Антисоветская агитация и пропаганда». Даниэль был осужден на 5 лет лагерей по той же статье. Виновными себя оба писателя не признали.
В письме в адрес президиума Верховного Совета СССР, президиума Верховного Совета РСФСР и президиума XXIII съезда КПСС, проходившего в Москве с 29 марта по 8 апреля 1966 г., в частности, говорилось: «Синявский и Даниэль -- люди талантливые, и им должна быть предоставлена возможность исправить совершенные ими политические просчеты и бестактности. Будучи взяты на поруки, Синявский и Даниэль скорее бы осознали ошибки, которые допустили, и в контакте с советской общественностью сумели бы создать новые произведения, художественная и идейная ценность которых искупит вред, причиненный их промахами».
Обращение подписали: К. Чуковский, Л. Чуковская, В. Шаламов, Л. Аннинский, П. Антокольский, Б. Ахмадулина, В. Берестов, З. Богуславская, В. Войнович, Ю. Домбровский, Е. Дорош, Л. Кабо, В. Каверин, Ю. Левитанский, Л. Левицкий, А. Жигулин, О. Михайлов, Ю. Мориц, Ю. Нагибин, В. Огнев, Б. Окуджава, Р. Орлова, Н. Панченко, С. Рассадин, Д. Самойлов, Б. Сарнов, Ф. Светов, Л. Славин, А. Тарковский, А. Турков, М. Шатров, В. Шкловский, И. Эренбург.
А. В. Жигулин под давлением инструктора Отдела культуры ЦК КПСС Л. И. Лавлинского, с которым он находился в приятельских отношениях, был вынужден отказаться от своей подписи.
Запись в дневнике: «6-го мая ... я подписал, точнее -- написал под диктовку Л. Лавлинского письмо-отказ от подписи под письмом о взятии на поруки Синявского и Даниэля. ... Пугал меня Лавлин- ский люто. Начинал с совести, с Ленина. И переходил к прозе: издавать не будут, на работу не возьмут ни меня, ни Ирину (супруга поэта И. В. Жигулина. - В. К.). И за границу, мол, хотели тебя послать, а ты. А у меня должна быть 10-го верстка. Цензура. Что касается заграницы, то вопрос этот сразу отпал. Я сказал, что мне туда ехать не в чем -- нет ни ботинок, ни костюма.»
Следует сказать, что о проявленной слабости Жигулин сожалел всю дальнейшую жизнь. Но исправить ничего уже было нельзя.
Аналогичному давлению подвергся и Б. Ш. Окуджава.
На протяжении ряда лет А. В. Жигулин входил в состав партбюро творческого объединения поэтов Московского отделения СП СССР. И это обстоятельство объясняет характер многих записей в его дневнике.
«25 мая 1966 года, среда.
В 16.00 было партбюро. Было сносно, но пошловато. Б. Окуджава говорил о мотивах, по которым он подписал письмо, хорошо. Я сказал, что присоединяюсь к Булату. Мотивы те же, с тою лишь разницей, что я сам сидел пять лет в лагере, знаю, как это плохо. Литература -- особая сфера деятельности человека, и тут нельзя рубить с плеча, карать жестоко. Ведь и в 1949-м году (я так сказал) меня, например, арестовали, в частности, за стихи. Но оказалось, что в них не было состава преступления.
А вообще было далеко не хорошо. Когда меня спросили. Впрочем, к черту это описание!..»
В «застойные» годы Б. Окуджава открыто поддерживал А. И. Солженицына, за что не раз подвергался гонениям со стороны властей. О сложной обстановке тех лет, о том, как партийно-государственная система ломала души писателей, заставляя их отрекаться от «пророка в своем Отечестве», свидетельствует эпизод, запечатленный в дневнике А. В. Жигулина.
«3 апреля 1971 года, суббота.
Вчера, 2 апреля, был на партбюро секции поэтов. Обсуждали персональное дело Булата Окуджавы. Вся суть его очень несложна: выступая в Молдавии от “Дружбы народов”, Булат в ответ на записку: “Достоин ли Солженицын Нобелевской премии?” -- ответил: “Достоин”.
Я шел на партбюро с твердым решением защищать Булата. Но его уже, видно, крепко пробрали журнальные боссы: Лавлинский, Баруздин. Короче, вопреки моим ожиданиям, Булат признал, что совершил ошибку, сожалел и т.д. Я попытался помочь ему, ухватившись за его мысль, что речь шла все-таки о Нобелевской премии, а не о Ленинской, скажем. Нобелевская премия, мол,-- премия буржуазная. Шведских академиков наша пресса ругала. Премия, стало быть, чужая, нехорошая? Солженицын, стало быть, вполне достоин этой поганой премии. Такая, мол, вероятно, логика внутренняя была у Окуджавы, когда он отвечал на вопрос. И в этом случае криминала никакого нет. И вообще, кто такой Боцу? Не первая уже телега приходит из Молдавии.
. В общем, Булату почти сошло -- поставили на вид. Разумневич (секретарь партийного бюро.--
В. К.) только бесновался, строгача требовал. После бюро было ощущение, словно в говне искупался. И все были гадки: кто тупостью, кто лицемерием.
И сам себе до сих пор гадок: ведь, по-честному - то, по-человечески действуя, не надо было мне прибегать для оправдания Булата к формальной, логической уловке. Надо было сказать:
-- Друзья! Да вы что, с ума посходили, что ли? Солженицын великий писатель! И зря ты, Булат, вину признаешь! Достоин Солженицын Нобелевской премии! Правильно ты сказал в Молдавии! И я сейчас с тобой повторю: конечно, достоин! Зачем ломать эту дурацкую комедию?
Вот такие дела!».
Еще одна запись посвящена актуальной на тот момент проблеме публикации художественных произведений Б. Окуджавы в «тамиздате». Популярность поэта на Западе крайне негативно воспринималась официальной властью и ортодоксальным руководством Союза писателей СССР.
«30 марта 1972 года, четверг.
... ЦДЛ. Партбюро. Разговор о Булате Окуджаве. Его часто печатает антисоветский журнал "Грани”, а в 1970 г. в белогвардейском издательстве "Посев” вышел его двухтомник. Булата самого не было. Решили вызвать его для беседы. Я говорил, что не вижу криминала -- ведь Булат сам не посылал эти произведения».
На следующем заседании партбюро было принято компромиссное предложение Жигулина: «проштрафившегося» Окуджаву обязать выступить с осуждением издательства либо на общем партсобрании, либо в печати.
В конце 1970-х гг. А. В. Жигулин и Б. Ш. Окуджава по линии Союза писателей получили квартиры в новом комфортабельном доме в Безбожном переулке и, к радости обоих, стали соседями. Следует сказать, что оба писателя не признавали название своего переулка, полученное в далеком 1924 г. в рамках антирелигиозной кампании. И были искренне рады, когда в 1992-м усилиями местных жителей переулку было возвращено прежнее название -- Протопоповский.
Несмотря на все достоинства, этот дом не стал родным и близким для Б. Ш. Окуджавы. Сменив за свою жизнь несколько московских адресов, своим настоящим домом он всегда считал Арбат, что и запечатлел в стихах:
Я выселен с Арбата, арбатский эмигрант.
В Безбожном переулке хиреет мой талант.
Кругом чужие лица, враждебные места.
Хоть сауна напротив, да фауна не та.
26 октября 1975 г. А. В. Жигулин и Б. Ш. Окуджава приняли участие в творческом вечере поэта-пароди- ста и своего товарища Александра Иванова. Вернувшись поздно ночью домой, Жигулин садится за стол.
«Собираюсь описать вечер Иванова в ЦДЛ, но никаких сил нет. Боже мой! Великий Господь наш, Царь Небесный! Что же мне делать: жить или писать дневник? Много лет, много сил уходит на эти ежедневные записи. Стихи писать некогда.»
Пороптав на судьбу, А. В. Жигулин делает краткие, но содержательные записи о прошедшем вечере.
«Булат постарел, устал, плохо видит. Белла живее, веселее, но вблизи -- померкшее, поблекшее лицо. Но глаза выручают, молодят. И Булату, и Белле подарил "Полынный ветер”. Булат хотел мне подарить свою книгу, но мы потерялись, растерялись в суете. Теперь (чтоб короче) -- список лиц, тех, кто поздравил меня (с удачным выступлением на творческом вечере.-- В. К.). Впрочем, списком все-таки нельзя. Булат:
-- Ты знаешь, который раз я слушаю эти твои стихи и каждый раз они меня трогают до слез. Удивительные стихи!
-- Это "Кострожоги”?
-- Они и другие .».
1 августа 1980 г. А. В. Жигулин закончил работу над стихотворением «Палестина» («Отдам еврею крест нательный.»). В нем нашли отражение трагические события, произошедшие в нашей стране в начале XX в., и личный жизненный опыт самого писателя. Стихотворению предшествует эпиграф: «Во время шкуровских погромов в Воронеже семья Раевских прятала в своем доме еврейских детей. Надевали им на шею крестики: крещеных бандиты не трогали. Из рассказа моей матери Е. М. Раевской».
Отдам еврею крест нательный,
Спасу его от злых людей.
Я сам в печали беспредельной
Такой же бедный иудей.
Судьбою с детства не лелеем
За неизвестные грехи,
Я мог бы вправду быть евреем,
Я мог бы так писать стихи.
Одним из первых слушателей этих стихов стал Б. Ш. Окуджава.
«6-VIII-80 г., среда.
. Неожиданно позвонил Булат. Он вернулся из Коктебеля, хотел узнать новости. А какие я знаю новости?.. Булат переживает смерть В. Высоцкого. Хотел, дескать, написать стихи на его смерть, но "лезет всякая банальщина”. Спросил, работаю ли я, пишется ли. Я сказал, что написал несколько стихов, могу прочесть одно. Прочел ему стихотворение "Отдам еврею крест нательный..”