«ЦЕРБИН, ИЛИ НОВАЯ ФИЛОСОФИЯ» Я.М.Р. ЛЕНЦА В КОНТЕКСТЕ «БУРИ И НАТИСКА»
Н.В. Гладилин
Аннотация
В отечественном литературоведении практически обойдена вниманием проза немецкого писателя Я. М. Р. Ленца, который больше известен как драматург и теоретик литературы. Настоящая статья частично восполняет этот пробел: анализируется повесть Ленца «Цербин, или Новая философия» (1775). С одной стороны, устанавливается соответствие проблематики и мотивов повести художественной парадигме движения «Буря и натиск», с другой - выясняется смысл подзаголовка «новая философия». Делается вывод, что протагонист повести последовательно исповедует различные, даже полярные модные философские доктрины, но ни одна из них не способна принести ему практическое счастье. В итоге терпит крах ключевая греза «штюрмеров» - об автономном субъекте, полагающемся только на себя. Поведение протагониста постоянно детерминировано чужими дискурсами, он не в силах найти их равнодействующую, что приводит его к бесчестному поступку и гибели. Здесь Ленц выступает как типичный представитель «Бури и натиска» и вместе с тем как предтеча модернистской литературы с такими ее чертами, как расколотое «я», несовместимость идеала и действительности, отчуждение и овеществление человека в социуме.
Ключевые слова: Я. М. Р. Ленц, «Буря и натиск», философия Просвещения, автономный субъект, детерминированность дискурсами, расколотое «я», протомодернизм.
Abstract
LENZ WITH REFERENCE TO “STURM UND DRANG”
N. V. Gladilin
Russian literary studies practically disregarded the prose by a German writer J. M. R. Lenz who is more famous as a playwright and theorist of literature. This article is partially filling the gap by analyzing Lenz's story “Zerbin, or the newer philosophy” (1775). On the one hand, it shows that the range of problems and motifs of the sto^ corresponds to the artistic paradigm of “Sturm and Drang” movement and, on the other hand, the article investigates the meaning of the subtitle “newer philosophy”. A conclusion is drawn that the protagonist of the sto^ follows diverse and even opposite fashionable philosophic doctrines but none of these is able to make him happy. It results in the wreck of the key dream of “stormy geniuses” about an autonomous character, relying merely on himself. The protagonist's behavior is constantly determined by alien discourses and he fails to find their resultant which leads to his dishonest deed and death. At that point Lenz speaks as a typical representative of “Sturm and Drang” and at the same time, as a precursor of modernistic literature with such features as a split ego, incompatibility of ideal and reality, alienation and objectification of a person in the social environment.
Keywords: J. M. R. Lenz, “Sturm and Drang”, philosophy of the Enlightenment, autonomous character, determination by discourses, split ego, protomodernism.
Основная часть
Творчество немецкого писателя Якоба Михаэля Рейнгольда Ленца (1751-- 1792), одного из ведущих представителей литературного движения «Буря и натиск», не раз становилось предметом исследования отечественных ученых. Однако единственное исследование на русском языке, посвященное совокупным аспектам творчества Ленца и одновременно наиболее полно отражающее его биографию, написано М. Н. Розановым еще в 1901 г. и при всех своих несомненных достоинствах несколько устарело. Современные же исследования творчества Ленца, из которых следует назвать, в первую очередь, кандидатские диссертации В. А. Фортунатовой (1973), Ю. В. Лойкеля (1992), С. А. Буриковой (2008), осуществляют анализ почти исключительно драматических произведений Ленца («Гувернер», 1774, «Новый Меноза», 1774, «Солдаты», 1776) и его теоретических трудов («Заметки о театре», 1774, «Об изменении театра у Шекспира», 1776, и др.). За рамками этих работ практически остается творчество Ленца-поэта и Ленца-прозаика. Мы поставили себе задачу частично восполнить этот пробел. Так, в настоящем исследовании речь пойдет о повести «Цербин, или Новая философия» („Zerbin, oder die neuere Philosophie“), созданной в 1775 г., причем в первую очередь нас будет интересовать, насколько это сочинение вписывается в художественную парадигму «Бури и натиска».
Следует отметить, что прозаические сочинения Ленца (кроме «Цербина» уместно назвать, в первую очередь, «Дневник», 1774, «Лесного отшельника», 1776, опубл. 1882, и «Деревенского проповедника», 1777) во многом автобиографичны и посвящены внутренней жизни молодого человека из поколения «штюрмеров». На основании этих произведений возможно выявить как типические черты мироощущения целого литературного поколения, так и индивидуальные особенности личности конкретного автора. ленц цербин буря натиск
На мировоззрение Ленца оказали большое влияние критическая философия И. Канта, лекции которого будущий писатель слушал в пору своего обучения в Кенигсбергском университете, а также труды французских просветителей, прежде всего - Ж.-Ж. Руссо с его апологетикой «естественной религии». Но было бы слишком смело зачислить писателя в ряды последователей какого-то конкретного философа. «Новая философия», о которой идет речь в «Цербине», - понятие неоднозначное, переменчивое, текучее. Повесть начинается с горького сетования: «Сколь многообразны разновидности бед человеческих! <...> Мы живем в век, когда человеколюбие и чувствительность стали нередким явлением: почему же получается, что среди нас так много несчастных?» Все цитаты из произведений Ленца и трудов зарубежных исследователей даются в переводе автора настоящей статьи. [1, S. 354]. Так, уже с самого начала Ленц провозглашает, что его волнуют вопросы теодицеи и антроподицеи, возникновения и существования в «человеколюбивом», «чувствительном» обществе бед и несчастий. Невзирая на всеобщее смягчение нравов среди «просвещенной» публики, на укрепление роли любви и дружбы в период сентиментализма и на рецепты всеобщего счастья, предлагаемые философами-просветителями, Земля попрежнему остается юдолью скорби.
Заглавный персонаж - молодой ученый, выходец из бюргерского сословия, провозгласил своим девизом «не давать себя унизить никакой судьбе, какого бы то ни было рода. Он считал недостойным человека уступать обстоятельствам, и это благородное умонастроение (у новичка в жизни я не знаю более благородного) было источником всех его многочисленных бед» [1, S. 354-355]. Так, сразу же в повести утверждается несовместимость высоких идеалов с практическим счастьем. Идеал абсолютного суверенитета «просвещенной» личности сравнивается с воздушным замком: «быть всем обязанным самому себе, - такими были его план, его великая мысль, воздушный замок всех его желаний» [1, S. 355]. В погоне за провозглашенным идеалом Цербин отказывается от всяческой помощи со стороны отца - коммерсанта и ростовщика, нажившего неправедным путем огромное состояние и желающего сделать сына наследником своего предприятия. Вместо этого юноша самозабвенно предается изучению наук, в первую очередь математики. Он мечтает разбогатеть своим трудом, гордо предъявить свое богатство отцу и сподвигнуть того на щедрую благотворительность. Провозглашенная Цербином программа полной автономии субъекта, во всем полагающегося только на себя, всецело отвечает ключевому концепту «Бури и натиска» - грезе о Selbsthelfer (герое-«самостоятеле»), наиболее ярко воплощенной у Гете в «Геце фон Берлихингене» и у Клингера в «Самсоне Гризальдо». Вместе с тем это созвучно антропоцентрической идеологии французских просветителей. «Возможно, причина кроется в природе человеческой души и ее решений, которые, возникая, всегда привиты к древу любви к себе, и только благодаря времени и обстоятельствам получают видимость бескорыстия» [1, S. 356] - так могли бы сказать записные апологеты «любви к себе», например, Гольбах и Гельвеций. Заметим также, что бунт Цербина против отца отсылает к биографии самого Ленца, ослушавшегося собственного родителя и в пику тому бросившего теологический факультет университета ради тернистого пути свободного литератора. Ленц как бы намекает, что в его поступке им самим руководили не какие-то соображения высшего порядка, а все та же «любовь к себе».
Уже в начале повести Ленц оговаривает, что ни в коем случае не хотел бы идеализировать своего героя, и тем самым подчеркивает реалистический в своей основе характер собственного творчества. Ведь в главном своем теоретическом труде, «Заметках о театре», он признается, что предпочитает верного реальности художника или даже карикатуриста тому, кто склонен к идеализации [см.: 1, S. 653]. Писатель рисует типического героя в типических обстоятельствах, характерного представителя своего поколения и своей социальной группы - бюргерского интеллигента, вступившего в жизненную борьбу за индивидуальное счастье, изначально полного радужных надежд и ослепительных иллюзий. В этом он солидарен с другими авторами «Бури и натиска», отстаивающими свою персональную исключительность и стремящимися занять достойное место в позднефеодальном обществе. «Любовь к себе» - главная движущая сила этого стремления. Однако Цербин, довольно рано проявляющий интерес к моральной философии, поначалу отдает предпочтение этической доктрине немецкого просветителя Х. Ф. Геллерта, чьи лекции он усердно посещает. Это учение гораздо более традиционно и альтруистично, но, как указывает Х. С. Мэдлэнд, в действительности Цербин исповедует геллертову мораль в соответствии с отрицательными свойствами собственной души: «Геллерт пропагандирует идеал антиреалистического сентиментализма и предпочитает приватную добродетель участию в публичной жизни, полной умелого притворства и ложной репрезентации. Точка зрения Геллерта импонирует серьезному, сентиментальному и несмелому Цербину» [2, р. 124].
В самом деле, мнимый «бунтарь» Цербин лишен душевной храбрости и склонен к пустым сантиментам. В особенности это проявляется в его отношениях с женщинами. Его идеал сентиментальной любви, явно почерпнутый из сочинений Руссо, разбивается при соприкосновении с действительностью. Влюбляясь в женщин из высшего круга, он не может мечтать об ответных чувствах уже хотя бы в силу сословной дистанции. Кроме того, он совершенно не в состоянии верно интерпретировать поведение объектов своей страсти, в первую очередь - их истинные чувства к нему самому. Так, кокетка-дворянка Ренатхен успешно использует его как мячик в своих хитроумных играх: «Наш неопытный Цербин был первой жертвой этого Александра [Македонского] в юбке. Не то, чтобы ее усилия были направлены на него самого, но он должен был служить инструментом в ее руке, чтобы вести охоту на сердце другого» [1, S. 359]. Этот «другой», конечно же, не ровня Цербину - богач, дворянин, блестящий офицер. Когда протагонист понимает, что его всего лишь использовали как игрушку, проходит через глубокий личностный и в связи с ним - профессиональный кризис, он резко меняет свои взгляды на взаимоотношения полов. Во главу угла он начинает ставить половой контакт с женщиной.
Тема подавляемой и противоестественно высвобождаемой сексуальности красной нитью проходит через драматические произведения Ленца. В этом нарушении вековых табу он также вполне писатель «Бури и натиска», подобный Клингеру и Гейнзе. В «Цербине», однако, сексуальные притязания протагониста долгое время не находят удовлетворения. Неведом ему и путь сублимации плотских позывов. В конечном счете, это ведет к масштабной ревизии Цербином своих этических установок, к его переходу на сторону плохо скрываемого либертинажа. От возвышенного идеала брака по любви, заключаемого на небесах, Цербин переходит к апологии чувственной распущенности: «Влечение - нечто общее для всех людей; это закон природы. Общество не может отлучить меня от обязанностей закона природы на основании того, что они якобы противостоят общественным обязанностям. Покуда первые совместимы со вторыми, они позволены - да что я говорю? - они и есть обязанность» [1, S. 370]. Моральный оппортунизм Цербина на словах звучит опять как якобы бунт против социума; в действительности же это есть стратегия приспособления к нравам социума, далеким от высоких теоретических идеалов. Так, «новая философия» Цербина осуществляет дрейф к аморализму, плохо маскируемому софистическими выкладками. Показательны его отношения с равной ему по социальному статусу интеллектуалкой Гортензией, рассчитывающей выйти за него замуж: «Он обеспечит тебе хлеб насущный; ведь гораздо лучше называться госпожой магистершей, чем остаться незамужней, а он мыслит как порядочный человек». Но он не мыслил как порядочный человек; он не хотел делать эти твердые, точно отмеренные, рассчитанные шаги к состоянию священного брака, сколь бы он ни был алгебраистом, - он хотел любить» [1, S. 366]. При этом, как замечает М. Лузерке, «любовь Цербина содержит в себе нечто неестественное, ему важны только чувство и удовлетворение чувства, но женщина ему безразлична, она инструментализируется в качестве объекта» [3, S. 245]. Еще ярче это свойство «любви» Цербина проявляется в другой его внебрачной связи - с приходящей служанкой Марией. На сей раз уже сам Цербин выступает как представитель более высокого сословия, и потому чувствует себя вправе диктовать нормы и правила взаимоотношений со своей пассией. Он принципиально не собирается жениться на Марии, вновь оправдывая такое решение мнимой несовместимостью любви и брака. «Высокие понятия Цербина о святости сохраняемого блаженства, о небесах супружества исчезли. <...> Любовь казалась ему всего лишь ингредиентом, не относящимся к обещанию вступить в брак; ему открылась великая мудрость наших сегодняшних философов: что брак есть обоюдная взаимопомощь, что любовь - преходящая блажь; мезальянс теперь казался его просвещенному разуму столь же непростительным преступлением, каким когда-то ему виделись адюльтер и совращение невинности» [1, S. 369]. Обратим внимание опять на детерминированность новой точки зрения Цербина «мудростью наших сегодняшних философов», то есть, в сущности, он вновь выступает как игрушка в руках интеллектуальных авторитетов, как восприемник и транслятор модных дискурсов, а вовсе не как автономная самосознающая личность. «Признать влечение естественным законом и перетолковать его как моральный долг - иронический контрафакт физической антропологии материалистов. И это ироническая шпилька против текстов Виланда, в особенности против его эпоса в стихах «Идрис и Зенида», откуда Ленц заимствовал имя персонажа «Цербин» [4, S. 196]. Ирония, несомненно, присутствует в рассказе о новом мировоззрении протагониста - на фоне дальнейшего, трагического развития событий никак нельзя согласиться с тем, что слова «его глаза начали открываться, как у наших прародителей, он видел все вещи в их верном соотношении» [1, S. 369] рассказчик произносит всерьез.