Действительно, связь Цербина с Марией заканчивается плачевно. Мария беременеет, но Цербин велит ей, во избежание кривотолков, рожать в другом городе. Ребенок оказывается мертворожденным, Марию облыжно обвиняют в детоубийстве и казнят. При этом несчастная мать упорно отказывается назвать имя отца ребенка, что показывает ее полное духовное превосходство над Цербином. От горя и презрения к себе протагонист совершает самоубийство. Зигзаги его философских исканий погубили и его самого, и доверившуюся ему девушку. Нравственное падение протагониста особенно наглядно показано по контрасту с поведением Марии, которая рассматривается автором не как грешница, а как истинная героиня: так, о ее появлении на эшафоте с большой симпатией говорится: «Она стояла, примерно как одна из первых исповедниц христианства, спокойно ожидавших бесчестья и мученичества за свою веру» [1, S. 377].
Чуть ниже сказано: «Два, три дня все в городе были в смятении; во всех обществах говорили исключительно о красавице-детоубийце. Об этом происшествии писали стихи и трактаты» [1, S. 377-378]. Сама повесть Ленца, в сущности, является одним из таких «трактатов», чей автор дважды делегирует свою идентичность другим рассказчикам: в начале «Цербина» говорится о том, что данный текст найден в «посмертном наследии одного магистра философии» [1, S. 354], а ближе к концу - что он основан на записках самого Цербина [см.: 1, S. 379]. Таким образом, аутентичность истории Цербина иронически оспаривается, остраняется, и в то же время эта история объективируется, мифологизируется. Что же касается ее финала, то заметим, что, по подсчетам Х. Бекера, с 1774 г. до зимы 1775/76 г. в 13 произведениях Ленца 18 персонажей намереваются покончить с собой [см.: 5, S. 131ff.], пока чуть позже в «Цербине» и в трагедии «Англичанин» протагонисты, наконец, не осуществляют это намерение. Сам Ленц как человек религиозный долго не допускал мыслей о самоубийстве как в высшей степени греховных, но в 1778 г., переживая острый приступ психической болезни, все же совершил попытку суицида, к счастью неудачную. Безусловно, лишение себя жизни - мотив, восходящий к одному из ключевых текстов «Бури и натиска», «Страданиям молодого Вертера» Гете, вышедших в свет как раз в 1774 г., но в этом произведении причины самоубийства гораздо более «возвышенны», «благородны». Вместо неразделенной любви у Гете, в «Цербине» мы имеем дело с отвращением к себе и своей идеологической программе безнадежно запутавшегося, безвозвратно потерявшего себя человека. «Казус Вертера и казус Цербина, - пишет Х. Р Ноллерт, - различаются по функциональному признаку: Вертер гибнет красивой смертью, тогда как Цербин лишает себя жизни, подводя баланс. В случае Цербина, как и в случае гувернера Лейффера, формально главенствующее положение становится зоной нравственного падения» [6, S. 665]. Но если внебрачный ребенок «гувернера» из одноименной трагикомедии Ленца остается жив и пьеса завершается счастливым концом, то в «Цербине» мы имеем дело с еще одним крайне популярным мотивом литературы «Бури и натиска» - реальным или мнимым детоубийством. Вот только в «Прафаусте» Гете, в «Детоубийце» Г. Л. Вагнера, в почти одноименном1 стихотворении Шиллера мать ребенка показана как пассивная жертва соблазнения, совиновная в обоюдном грехе, а у Ленца Мария, не желающая навредить любимому человеку, приобретает по-настоящему героические черты.
Но что же сам Цербин? Хороший он человек или плохой, добродетельный или злой? «Он ни одному человеку не желал зла, кроме тех случаев, когда это желание подпитывалось другими людьми; тогда его гнев бывал даже непримирим, пока продолжал действовать машинный механизм чужого разума, вызвавшего подобный гнев» [1, S. 358]. Обратим внимание на метафору «машины»: в другом своем сочинении, эссе «О «Геце фон Берлихингене», Ленц использует ее же для характеристики онтологической роли человека во вселенной: «Что такое человек, как не преимущественно искусственная маленькая машина, которая, лучше или хуже, встроена в большую машину, называемую нами “мир”, “мировые события”, “ход вещей”?» [1, S. 637]. Что здесь остается от установки на «самостояние», «самостоятельность», «автономию» индивида, пропагандируемую штюрмерами - авангардом Просвещения? Здесь скорее находит выражение мысль другого радикального просветителя, барона Гольбаха, о том, что человек во всем повинуется своим влечениям и общественным установлениям, а потому совершенно лишен свободы [см.: 7, с. 86]. «Человек как машина, как бесполезная кукла, как беспомощная и манипулируемая шестерня внутри великой машинерии социума - ключевая метафора во многих произведениях Ленца. Цербин, многообещающий молодой человек из Берлина, которого его создатель описывает как обладающего глубоким и пылким воображением, репрезентирует неспособность индивида утвердить стабильное и интегрированное «я» во враждебно настроенном обществе [2, р. 120].
Исследуя вопрос об отношении Ленца к сексуальности, тематизируемой им практически во всех главных произведениях, А. Хорн указывает, что для писателя «либертинаж не предоставляет моральной свободы, он предоставляет в лучшем случае удовольствие, которое, однако, ограничено во времени, поскольку оно ведет от одного объекта вожделения к другому, пока сексуальная энергия либертина не иссякает <...>, в то время как благодаря любви она постоянно поддерживается, словно в perpetuum mobile» [8, S. 159]. В своих собственных морально-философских эссе, особенно в неозаглавленных заметках, обычно именуемых «Жизненные правила», Ленц выступает как ярый противник любых сексуальных помыслов и деяний, за исключением практикуемых в законном браке [см., напр., 9, S. 310]. Тем не менее до своего заболевания писатель только и делает, что влюбляется во встречных женщин, без конца флиртует, а вступить в законный брак ему не удается - вследствие полной житейской неустроенности и неадекватного восприятия ситуации, как у его героя в юности.
Зарубежные ученые сходятся в том, что в «Цербине» Ленц не только ставит под сомнение модные философские теории своего времени, но и отражает собственные личные проблемы, прежде всего сексуальные, в скором времени вызвавшие у него тяжелую психическую болезнь. Как полагают И. Штефан и Х.-Г. Винтер, «его отношение к женщинам уже рано содержит тенденцию с шизоидными чертами: вследствие двойственного и несчастливого представления о реальном человеке заменять желаемого партнера картиной, нарисованной в собственной фантазии, до тех пор, пока, наконец, эта картина, а не почти уже нереальный человек становится объектом любви» [10, S. 40]. В особенности эта тенденция нашла отражение в повести «Лесной отшельник», герой которой жаждет не обладания любимой женщиной, в любом случае невозможного в силу сословной пропасти, а всего лишь обладания ее портретом. Характеризуя психотип писателя, Х.-Г. Винтер отмечает: «Ленцу не хватает способности обычного человека сглаживать противоположности, заключать компромиссы, вытеснять непокорное. Ленц вбирает конфликты в собственное «я» и познает их как свою собственную расколотость вместо того, чтобы, подобно «здоровому», вытеснять их, отвергать или проецировать на другие сферы или других людей. Например, Ленц, согласно родительским заповедям, телесно подавляет сексуальные позывы, с другой же стороны, снова и снова вынужден признаваться, что уступает им» [11, S. 101]. Болезненный характер творчества Ленца, безусловно, заключается в том, что он открыт всем современным ему дискурсам, всем «новым философиям» - от прославления эгоизма и гедонизма (французские материалисты) до проповеди строгой моральной аскезы (авторитарный пастор Х. Д. Ленц, отец писателя) - и при этом, как и его герой Цербин, не способен отыскать их равнодействующую, примирить их. В «Цербине» находит свое наиболее яркое выражение глубокое отчаяние, бессилие автора перед лицом множащихся в его эпоху дискурсивных установок, практических руководств по жизнеустройству. «Если цель протагониста, - пишет Г. Бертрам, - состояла в том, чтобы избавиться от всех суфлирующих сил, то текст Ленца повествует о том, что эти силы - в каком бы то ни было обличье - возвращаются» [12, S. 49].
Но это драма не только Ленца - это драма целого поколения. Несмотря на то, что некоторые штюрмеры (Гете, Клингер) вполне успешно интегрировались в социум и сделали головокружительную карьеру, их ранние произведения исполнены глубокой меланхолии, их герои большей частью проигрывают противостояние с мирозданием и социумом, запутываются в «конечных» мировоззренческих вопросах. В результате, все эти персонажи гибнут. Достаточно вспомнить Вертера и Клавиго Гете, Отто, Гвельфо, «страждущую женщину» Клингера, Карла Моора и Фиеско Шиллера... Это привело к скорому иссяканию героического импульса «Бури и натиска». Громко заявившее о себе литературное течение просуществовало всего около десятилетия, и его видные представители довольно быстро перешли на иную эстетико-философскую платформу. Но Ленц, в отличие от Гете, Шиллера, Клингера, «перестроиться» не сумел. «Ленц лишь метеором промелькнул на горизонте немецкой литературы и погас, не оставив следа» [13, с. 510], - писал Гете в «Поэзии и правде», не предполагая, что потомки очень даже оценят «след», оставленный его бывшим другом. С одной стороны, «будучи одним из самых пылких адептов сближения литературы с жизнью, Ленц был одним из предшественников реализма XIX века» [14, с. 499]. С другой стороны, в его творчестве уже намечены антиномии, характерные для позднейшей модернистской литературы: расщепление «я», отчуждение и овеществление человека в социуме, конфликт между должным и сущим, идеалом и реальностью, влечением и нормой. Одним из ярких примеров такого предвосхищения остается небольшая повесть «Цербин, или Новая философия».
Список литературы
1. Lenz J. M. R. Werke und Briefe in drei Banden. Bd. 2. Hrsg. von S. Damm. Munchen: Hanser, 1987. 958 S.
2. Madland H. S. Image und Text: J. M. R. Lenz. Amsterdam - Atlanta, GA: Rodopi, 1994. 166 p.
3. Luserke M. Sturm und Drang. Autoren, Texte, Themen. Stuttgart: Reclam, 1997. 389 S.
4. Lehmann J. Leidenschaft und Sexualitat: Materialistische Anthropologie im Sturm und Drang. J. R. M. Lenz' „Die Soldaten“ und „Zerbin“ // Sturm und Drang. Epoche, Autoren, Werke. Hrsg. von M. Buschmeier und K. Kauffmann. Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 2013. S. 180-202.
5. Bocker H. Die Zerstorung der Personlichkeit des Dichters J. M. R. Lenz durch beginnende Schizophrenie. Diss. med. Bonn, 1969. 257 S.
6. Nollert H. R. “Immer schweb ich ums Haus herum”. How Cash Flow Spooks the Theatrical Household / Modern Language Notes; Baltimore, Apr. 2014. Vol. 129, No. 3. P. 658-669.
7. Кассирер Э. Философия Просвещения. Пер. с нем. В. Махлина. М. - СПб.: Центр гуманитарных исследований, 2017. 400 с.
8. Horn A. Sinn und Sinnlichkeit in den Schriften J. M. R. Lenzens // Temeswarer Beitrage zur Germanistik. 2008. Bd. 6. S. 149-168.
9. Lenz J. M. R. Gesammelte Schriften in vier Banden. Vol. 4. Hrsg. von E. Lewy. Berlin: Cassirer, 1909. 392 S.
10. Stephan I, Winter H.-G. Ein vorubergehendes Meteor? J. M. R. Lenz und seine Rezeption in Deutschland. Stuttgart: Melzer, 1984. 260 S.
11. Winter H.-G. J. M. R. Lenz. Stuttgart: Melzer, 1987. 288 S.
12. Bertram G. W. Philosophie des Sturm und Drang. Eine Konstitution der Moderne. Munchen: Fink, 2000. 284 S.
13. Гете И. В. Собрание сочинений в 10 т. Т. 3. Из моей жизни. Поэзия и правда. Пер. с нем. Н. Ман. М.: Художественная литература, 1976. 718 с.
14. Розанов М. Н. Поэт периода «бурных стремлений» Якоб Ленц, его жизнь и произведения: критич. исследование: c прил. неизд. материалов. М.: Унив. тип., 1901. 655 с.
References
1. Lenz J. M. R. Werke und Briefe in drei Banden. Bd. 2. Hrsg. von S. Damm. Munchen: Hanser, 1987. 958 S.
2. Madland H. S. Image und Text: J. M. R. Lenz. Amsterdam - Atlanta, GA: Rodopi, 1994. 166 p.
3. Luserke M. Sturm und Drang. Autoren, Texte, Themen. Stuttgart: Reclam, 1997. 389 S.
4. Lehmann J. Leidenschaft und Sexualitat: Materialistische Anthropologie im Sturm und Drang. J. M. R. Lenz' „Die Soldaten“ und „Zerbin“. In: Sturm und Drang. Epoche, Autoren, Werke. Hrsg. von M. Buschmeier und K. Kauffmann. Darmstadt: Wissenschaftliche Buchgesellschaft, 2013. S. 180-202.
5. Bocker H. Die Zerstorung der Personlichkeit des Dichters J. M. R. Lenz durch beginnende Schizophrenie. Diss. med. Bonn, 1969. 257 S.
6. Nollert H. R. “Immer schweb ich ums Haus herum”. How Cash Flow Spooks the Theatrical Household. Modern Language Notes; Baltimore, Apr. 2014, Vol. 129, No. 3, pp. 658-669.
7. Cassirer E. Filosofiya Prosveshscheniya. Transl. by V. Makhlin. Moscow, St. Petersburg: Tsentr gumanitarnykh issledovaniy, 2017. 400 p. (In Russian)
8. Horn A. Sinn und Sinnlichkeit in den Schriften J. M. R. Lenzens. Temeswarer Beitrage zur Germanistik. 2008. Bd. 6. S. 149-168.
9. Lenz J. M. R. Gesammelte Schriften in vier Banden. Vol. 4. Hrsg. von E. Lewy. Berlin: Cassirer, 1909. 392 S.
10. Stephan I., Winter H.-G. Ein vorubergehendes Meteor? J. M. R. Lenz und seine Rezeption in Deutschland. Stuttgart: Melzer, 1984. 260 S.
11. Winter H.-G. J. M. R. Lenz. Stuttgart: Melzer, 1987. 288 S.
12. Bertram G. W. Philosophie des Sturm und Drang. Eine Konstitution der Moderne. Munchen: Fink, 2000. 284 S.
13. Goethe J. W. Sobranie sochineniy in 10 Vols. Vol. 3. Iz moyey zhizni. Poesiya i pravda. Transl. by N. Man. Moscow: Khudozhestvennaya literatura, 1976. 718 p. (In Russian)
14. Rozanov M. N. Poet perioda “burnykh stremleniy” Yakob Lents, ego zhizn i proizvedeniya: Kriticheskoe issledovanie s prilozheniem neizdannykh materialov. Moscow: Univ. tip., 1901. 655 p.