Статья: Что такое хорошо и что такое плохо: эволюция нормативных поведенческих моделей младших школьников на страницах букварей середины 1940-1960 годов

Уральский государственный экономический университет

«Что такое хорошо и что такое плохо»: эволюция нормативных поведенческих моделей младших школьников на страницах букварей середины 1940-х-1960-х гг.

Клинова Марина Александровна, кандидат исторических наук, доцент

Екатеринбург, Россия

Аннотация

В статье предпринят анализ текстов и визуальных изображений, помещенных на страницах советских букварей середины 1940-х -- 1960-х гг., направленный на выявление динамики транслируемых изданием должных поведенческих образцов, презентуемых первоклассникам. Исследование позволило прийти к выводу о существовании в транслируемой поведенческой модели секторов, отличающихся неравноценной трансформационной динамикой. Неизменное ядро нормативной поведенческой модели младших школьников составляли трудовая деятельность и коллективизм. Достаточную устойчивость проявляют элементы поведенческой модели, касающиеся проблематики отношения советского школьника к вещам. Транслируется идея сохранения вещей, бережного обращения с ними, формируются навыки самостоятельного изготовления и починки вещей. В то же время определенные составляющие нормативной модели претерпели изменения. Очевидные трансформации фиксируются в сфере культуры общения (в ее лексических и поведенческих проявлениях). Распространение городских стандартов жизни обусловило определенное «смягчение нравов» (по крайней мере на уровне эталонных, образцовых практик, преподносимых первоклассникам). В рамках периода 1950-х -- 1960-х гг. фиксируется снижение нормативного уровня ответственности первоклассников за хозяйственное обеспечение и решение продовольственных проблем семьи, а также снижение нормативного уровня самостоятельности младших школьников, при усилении вовлеченности детей в общественные трудовые практики. Определенные корректировки фиксируются в сфере нормативного отношения ребенка к благам, предоставляемым государством. Идея «благодарности» Родине, транслируемая в 1940-е гг., исчезает из букварей второй половины 1960-х гг. В целом тексты и визуальные образы букварей достаточно полно иллюстрируют противоречивые социальные тенденции, явившиеся следствием модернизации в СССР 1950-х -- 1960-х гг.

Ключевые слова: букварь, нормативная поведенческая модель, младшие школьники, СССР, повседневность.

*

Abstract

The article analyses the texts and visual images, placed on pages of the Soviet Primers mid 1940s -- 1960s aimed at identifying the dynamics of the broadcast edition of the behavioral samples due to be presented to first-graders. Unchanged -- normative behavioral patterns of younger students was work and collectivism. Sufficient stability are elements of a behavioral model relating to the attitude of the Soviet student. Is the idea of saving and careful handling of the things, form the skills of independent manufacture and fix things. At the same time, certain components of the normative model has been changed. The obvious transformation of the recorded field of culture and communication. The urban distribution of living standards has caused some “softening of manners” (at least at the level of reference, exemplary practices, presented to first-graders). Within the period of the 1950s and 1960s, recorded a decrease of normative level of responsibility of the first graders for economic support and food for the family, as well as reducing the standard level of independence of younger school students, with increased involvement of children in public employment practices. Certain adjustments are recorded in the regulatory relationship of the child to the benefits provided by the state. The idea of “gratitude” Homeland, broadcast in the 1940s, disappears from the pages of the Primers of the second half of the 1960s In General, texts and visual images contained in the pages of the publication, sufficiently illustrate the contradictory social trends that result from modernization in the Soviet Union of the 1950s and 1960s.

Keywords: primer, normative behavioral model, pupils, Soviet Union, everyday life.

Называют часто нас «маленькие дети», А уж мы по семь годов прожили на свете. (Редозубов С. П. Букварь для обучения чтению и письму. 3-е изд. М.: Учпедгиз, 1946. С. 96)

В изучении повседневности в ее советском измерении важную роль играет рассмотрение механизмов и инструментов формирования сознания граждан. Такими инструментами или проводниками, через которые транслируются идеологические, моральные и этические императивы, являются СМИ, журналы различной направленности, художественная литература. Специфика информационного континуума, транслируемого через данные каналы, определяется как тематикой издания, так и направленностью на определенную аудиторию, предполагающей адаптацию содержания к различным категориям социума. В связи с этим достаточно уникальным и своеобразным источником транслируемых нормативных конструктов является букварь -- обучающее издание для младших школьников.

В данной работе мы обратимся к анализу текстов и визуальных изображений, помещенных на страницах букварей, изданных в СССР в период с середины 1940-х по 1960-е гг., с целью выявления динамики транслируемых данным изданием этических, нравственных, идеологических конструктов, а также эволюции должных и стигматизируемых поведенческих образцов, презентуемых первоклассникам.

На первой странице Букваря, изданного в 1987 г., в обращении к читателю обозначены следующие пожелания: «Будь старательным и трудолюбивым <...> школа поможет тебе стать грамотным и трудолюбивым гражданином нашей великой Родины»1. Фактически уже с первых страниц Букваря обозначен один из ключевых компонентов эталонной поведенческой модели советского человека -- труд. Иллюстрации и описания детской трудовой деятельности и труда взрослых в избытке встречаются в советских букварях 1940-х -- 1960-х гг.

Трудовые практики представлены самыми разнообразными видами деятельности: от труда сталеваров и доярок до сюжетов, где героями являются дети, занятые распилкой дров и уходом за домашним скотом. Вне зависимости от своей направленности труд презентуется через коннотации необходимой, важной, полезной деятельности, раскрываясь, порой в эпическом ключе, как «труд на века», для будущих поколений: «Старик сажал яблони. Ему сказали: “Зачем тебе эти яблони? Долго ждать с них плодов, и ты не съешь с них яблочка.” Старик ответил: “Я не съем -- другие съедят, мне спасибо скажут”»2. Относительно проблематики детского труда, обращает на себя внимание тот факт, что сложность или трудоемкость деятельности вовсе не освобождала ребенка от ее выполнения. Проблема решалась путем «настроек» детских инструментов, делающих процесс труда возможным: «У Шуры лом. Шура мал. И лом у Шуры мал»3. В ряде случаев презентация детской трудовой деятельности реализуется через синонимичную понятию «труд» категорию «работа». «Работа» определяется фактически как имя собственное. Занятие работой предполагает абсолютизацию данной деятельности и полную погруженность в нее: «Бери, Борис, борону, бери лошадь. Надо ехать в поле. У Бориса забота. У Бориса работа»4. «Иди, Дима, в огород. У нас в огороде вырос лук и укроп. Неси их в дом <...> ты, Елена, иди, поли репу и морковь. А Зина будет полоть редис и салат. Вот, дети, вам работа»5. В букварях 1960-х гг. сельские декорации сменяются городскими, но понятие «работа» не утрачивает актуальности: «Мама и дети были дома. Мама готовила обед. Нюра чистила кастрюлю. Люба взяла утюг. Она гладила костюм. Илюша чистил брюки. Все были заняты работой»6.

В целом в изданиях 1940-х -- 1960-х гг. тексты и изображения, посвященные трудовой деятельности (взрослых и детей), количественно превалируют над сюжетами, посвященными учебе и гигиене (даже в их суммарном значении), уступая лишь сюжетам, посвященным детским играм и прогулкам (табл. 1). Фиксируемая количественная закономерность тематического распределения сюжетов высвечивает первостепенность именно трудовых практик в процессе социализации советского школьника.

В русле формирования «правильных» поведенческих моделей младших школьников в текстах букварей актуализирована проблематика бережного отношения детей к вещам. Так, в изданиях 1952, 1959 и 1963 гг. приводится следующее стихотворение, под названием «Береги свои вещи»: «Сами вещи не растут. Вещи сделать -- нужен труд. Карандаш, тетрадь, перо, парты, доски, стол, окно, книжку, сумку -- береги, не ломай, не мни, не рви»8. В данном тексте достаточно категорично обозначается неприемлемость нерачительного отношения к вещам. Трансляция данного императива реализуется посредством обращения к сакральному для советского дискурса понятию «труда», затраченного на создание вещевой среды школьника. Сакральность труда проецировалась на предметное пространство; тем самым моделировалось подчеркнуто бережное отношение к вещам.

Таблица 1. Тематическое распределение текстовых и визуальных сюжетов в букварях 1946-1967 гг.7

Небрежное отношение к вещам маркируется как девиантная практика и в изданиях второй половины 1960-х гг., но трансляция данной нормы корректируется. Со страниц букваря исчезает вышеозначенное четверостишие о труде, его заменяет текст о мальчике Вите, который, собираясь в школу, ведет диалог с потерянными вещами: «-- Где моя рубашка? -- Я под столом. Ты меня вчера сюда сунул, -- отвечает рубашка...»9 В данном фрагменте небрежное отношение к вещам не выводится на этический уровень «попрания труда», мягко «дисциплинарно» санкционируясь: «Наконец Витя оделся. Посмотрел на часы и видит: он давно опоздал в школу»1.

Обращает на себя внимание то, что детское предметное пространство, отраженное в букварях 1960-х гг., становится значительно шире: появляются витрины магазинов, увеличивается количество игр и игрушек. Это не отменяло требования бережного отношения к вещам, но способствовало некоторому снижению императивности в его формулировке.

В букварях 1940-х -- 1960-х гг. наряду с трудовой деятельностью и бережным отношением к вещам положительно презентуются практики самостоятельного изготовления детьми различных предметов, причем достаточно четко фиксируется гендерный аспект -- осваиваемые умения и навыки дифференцированы как «мужские» и «женские».

В ряду женских практик самостоятельного изготовления вещей преимущественные позиции занимает шитье. В букварях 1952 и 1959 гг. приводится сюжет, иллюстрирующий данную деятельность: «Была у Груни кукла <...> мама дала Груне нитки, иголку, кусочки ситца. Груня сама сшила для куклы юбки, кофты, платки, связала чулки»11. Данный текстовой фрагмент завершает задание: «Попроси маму научить тебя шить всё, что надо кукле». Категоричная формулировка задания не предполагает отсутствия швейных навыков у старшего поколения советских женщин. Мастерство рукоделия как нормы советской женской идентичности презентуется и в других сюжетах издания -- представительницы всех поколений женщин проявляют навыки рукоделия: мама и сестра шьют платья, бабушка чинит или вяжет чулки.

Мужские практики самостоятельного изготовления вещей представлены плотницкими и столярными умениями, реализуемыми в изготовлении различных предметов: ящика для щенка, полки и т. д. В издании 1959 г. приводится целый рассказ-инструкция по изготовлению тачки: «Мальчику очень хотелось иметь тачку. Вот он и задумал сам себе сделать ее. На кухне стоял пустой ящик. Мальчик взял клещи, вытащил гвозди из ящика и напилил из ящика дощечек. Из дощечек он сделал тачку. На полу лежали щепки от ящика. Мальчик взял щетку и сам подмел пол щеткой, а щепки кинул в печку»12.

В букварях 1960-х гг. сохраняется популяризация практик самостоятельного изготовления вещей. Хотя наряду с картинками, иллюстрирующими изготовление полок и ящиков, появляются изображения, отражающие практики изготовления детьми игрушек (моделей самолетов). В 1960-е гг. советская повседневность с ее возрастающим вещевым пространством актуализировала навык не только изготовления, но и ремонта детьми вещей. Практика починок вещей, наряду с умением их изготавливать, являлась маркером положительной идентичности. В издании 1963 г. опубликовано стихотворение Г. Ладонщикова «Самокат»: «Самокат сломался мой, я принес его домой. <...> Дома папу стал просить самокат мой починить. -- Подожди! -- он говорит. -- Подожди, ведь не горит? И тогда решил я сам сделать ось для колеса. Гвозди взял и ножик. Кто захочет -- сможет! А теперь мой самокат лучше, чем у всех ребят»13. Самостоятельное изготовление вещей наряду с трудовой деятельностью было неотъемлемым признаком социализации ребенка советской эпохи, своеобразным маркером взросления. Вхождение в советский «взрослый» мир предполагало не только освоение определенных умений, но и наличие своих инструментов. В связи с этим достаточно символичен сюжет, помещенный в Букваре 1946 г., отражающий момент советского трудового взросления: «Папа купил сыну пилу и топор»14. текст букварь поведенческий стандарт

Предпринятый анализ позволяет заключить, что презентация умений самостоятельного изготовления вещей (с их домашней практикой) реализуется уже в первом классе советской школы. Столь раннее обращение к данной теме позволяло сформировать положительное восприятие у младших школьников означенных навыков, которые впоследствии оттачивались и закреплялись на уроках труда в 4-8 классах советской средней школы15.

Идея самостоятельности и ответственности лейтмотивом проходит через тексты всех букварей 1940-х -- 1960-х гг. Но сюжеты, в которых отражены эталонные практики реализации детской самостоятельности, претерпевают определенную корректировку. Так, в текстах букварей 1940-х -- начала 1950-х гг. ответственность и самостоятельность читаются в деятельности детей по продовольственному обеспечению семьи (через практики сбора грибов, рыбалку). В букварях 1946 и 1951 гг. помещен сюжет про юного рыбака, который сопровождает следующий текст: «-- Мама, смотри-ка! Это щука, а это лещ. -- Хорошо, молодец, Коля! Щуку я сварю, а леща зажарю. Угощу тебя рыбой»16. В издании 1946 г. приводится еще один сюжет, презентующий детскую рыбную ловлю не как досуговую деятельность, а как практику насущного обеспечения семьи: «Дима сидел у пруда. Он удил рыбу. На уду Димы попала рыба. <...> У мамы и Димы ужин -- уха и жаркое»17. Аналогичным образом представлена и практика сбора грибов: «Митя набрал столько грибов, что ему нельзя было все их донести домой. Он сложил их в лесу. На заре Митя пошел взять грибы, но не нашел их. Грибы унесли. И он стал плакать»18.

Со страниц букварей, изданных во второй половине 1950-х и в 1960-е гг., исчезает образ «ребенка -- кормильца семьи». Сюжеты, отражающие детские практики рыбной ловли, сбора ягод и грибов, сохраняются, но уже не презентуются как деятельность, направленная на решение продовольственных проблем. Реализация данных практик отличается сравнительно большей легкостью, спонтанностью. Так, в издании 1967 г. приводится следующий сюжет: «Пошла Вера за грибами. видит: под елкой ежик. Вера посадила ежика в корзинку <...> -- Ты уже набрала грибов? -- спросил Гена. Посмотрел Гена в корзинку, а там ежик»19.

В данном случае сбор грибов не презентуется как деятельность по обеспечению семьи и не предполагает ответственного выполнения. Аналогичным образом презентуется сюжет сбора ягод: «Ребята гуляли по лесу. Вышла Надя на полянку. Смотрит: около пня -- красные ягоды. <...> Надя собрала их в ладошку»20.

Снятие ответственности за обеспечение семьи сопровождается и некоторым снижением требований, предъявляемых к уровню детской самостоятельности. В 1940-е -- первой половине 1950-х гг. дети -- герои букварей собирают грибы, рыбачат, обеспечивая семью, самостоятельно ухаживают за скотом, заготавливают дрова. В изданиях 1960-х гг. детские трудовые практики сохраняются, но количественно они в большей степени представлены различными вариантами помощи взрослым, нежели полностью самостоятельной деятельностью. Весьма иллюстративным в этой связи является сюжет из Букваря 1962 г.: «Что ты будешь делать, Катя? -- Я сейчас надену платье, застелю сама кровать, буду куклу одевать. Мама фартук свой надела и уборку начала. Дочка тоже как умела уголок свой убрала»21.