Предпринятый анализ текстов букварей, где встречается форма «сам сделал», «сам делаю», позволил зафиксировать определенную тенденцию. В изданиях 1940-х -- 1950-х гг. данная форма представлена фразами: «сам вожу дрова», «сам подмел», «сама сшила вещи», при единичном упоминании сюжета «сама мыла руки». В текстах букварей 1960-х гг. количественно доминируют фразы: «сам мыл уши», «сам застелю кровать», «сам оделся», «сама решу задачу». Адекватной нормой детской самостоятельности выступают практики самостоятельного выполнения уроков и гигиенических процедур: «Кто сам одеться утром смог, тот начал славно свой денек»22. В отличие от 1940-х и 1950-х гг. сюжеты, посвященные гигиенической проблематике, количественно возрастают (табл. 1). Хотя в изданиях 1960-х гг. сохраняются и более «трудовые» вариации, употребляемые с определительным местоимением «сам»: «сама сушу белье», «сама мыла раму», «сами сажали деревья», но количественно они уступают гигиенической и учебной тематике.
Выявление данной тенденции позволяет прийти к выводу о произошедшей в 1960-е гг. корректировке деятельностной стратегии младшего школьника, транслируемой на страницах издания. Ребенок перестает презентоваться как самостоятельная «трудовая единица», член семьи, самостоятельно и ответственно решающий хозяйственные и продовольственные проблемы. В 1960-е гг. возлагаемые на первоклассника обязанности в большей степени связаны с самостоятельным эффективным структурированием его личного пространства (игры, игрушки, уроки, гигиена), поэтому и само издание в 1960-е гг. становится более детским. В качестве действующих лиц в букварях 1960-х гг. все чаще фигурируют одушевленные вещи, говорящие животные, сказочные персонажи. Так, если в изданиях 1952, 1959 гг. упомянуто по одному сказочному фрагменту (Курочка Ряба), в издании 1962 г. -- два сюжета, то в Букваре 1967 г. сказочный спектр расширяется до семи сюжетов.
Важной составляющей социализации являлось усвоение первоклассниками этических и моральных установок, необходимых для формирования советского человека. Преимущественные позиции в контексте данной тематики занимает презентация идеи коллективизма в различных вариациях. Сквозной сюжет букварей рассматриваемого периода -- рассказ о детской жадности. Претерпевая незначительные корректировки в изданиях 1940-х -- 1960-х гг., в Букваре 1967 г. он публикуется под названием «Яша»: «Яша всегда говорил: -- Это мое яблоко! Это мой конь! Это моя машина! Вот сколько игрушек! И все мои! Все дети играли вместе. Им было весело. А Яша не отходил от своих игрушек. Он сидел один и скучал»23. Данный текст, сопровождаясь нарочито комичным изображением жадины, завершается вопросом «Почему скучал Яша?», предполагая самостоятельное формулирование первоклассниками выводов об ущербности жадности, необходимости делиться и преимуществах коллектива.
Другой сюжет названного Букваря повествует не о девиантных, а о «правильных» практиках поведения и распределения благ в коллективе. Рассказ «Земляника», сюжетом которого является сбор небольшого числа ягод, завершается следующим текстом: «Петя! Вася! Идите скорее ко мне! Земляника! <...> Прибежали ребята. И всем досталось по две ягодки»24. В целом транслируемая на страницах издания идея коллективизма не претерпевает существенных изменений в рамках периода. Детские коллективные практики игр и труда презентуются в максимально положительном свете, отсылая к понятиям веселья, дружбы, взаимопомощи: «Дружно в школе живет детвора. Вместе работа и вместе игра»25.
В контексте рассмотрения эволюции этических конструктов, презентуемых на страницах букварей, обращает на себя внимание трансформация образов смешного -- сюжетов, в которых описана ситуация, сопровождаемая смехом героев либо призванная вызывать улыбку читателя. В Букваре 1944 г. приводятся стихи И. З. Сурикова «Детство»: «Вот моя деревня, вот мой дом родной, вот качусь я в санках по горе крутой, вот свернулись санки, и я набок -- хлоп! Кубарем качуся под гору, в сугроб. И друзья-мальчишки, стоя надо мной, весело хохочут над моей бедой. Все лицо и руки залепил мне снег. Мне в сугробе горе, а ребятам смех!»26 Аналогичный сюжет «смешного падения» приведен в букварях 1951 и 1957 гг. «Федя съехал с горы. Он въехал в сугроб и упал. <...> Витя подъехал и смеется»27.
Данная сюжетная линия, четко читаясь в изданиях 1940-х -- 1950-х гг., корректируется в 1960-е гг., когда из букварей полностью исчезают сюжеты «смешных падений». Изживание примеров подобного юмора происходит не только путем отказа от данных сюжетов, но и через корректировку фрагментов текста. Так, в издании 1952 г. помещен рассказ «Лёня и Трезор»: «Сделал папа Лёне тележку. <...> поймал Лёня Трезора, запряг его в тележку и сам сел <...> вдруг Трезор увидел кошку. Он быстро побежал за кошкой. Испугался Лёня <...> а Трезор бежит изо всех сил, догоняет кошку. Ребята стоят и смеются»28. Аналогичный рассказ имеет иное завершение в Букваре 1959 г. (здесь Лёня не сам сел, а посадил брата в тележку), финалом истории выступает не детский смех, а фраза: «Лёня взял брата из тележки»29.
Параллельно со «смешными» сюжетами в букварях 1940-х гг. встречается использование грубых лексических форм. Так, в издании 1944 г. приведен следующий текст: «У Гали котята. <...> Собака бегала и лаяла на них. Гони собаку вон»30. Аналогичная фраза фиксируется в Букваре 1946 г.: «Лиза махала рукой на козу. -- Пошла вон»31. Обращает на себя внимание тот факт, что приведенные грубые лексические формы не стигматизируются, не маркируются как девиантные. Видимо, корректировка поведения животных с помощью означенных лексических форм не являлась прямым проявлением грубости (агрессии и раздражения), скорее отражая обыденную, признанную нормой практику.
В изданиях 1940-х гг. описываются и более грубые детские проявления, но уже не лексического, а поведенческого плана. В Букваре 1946 г. приведены следующие сюжеты: «Мальчики играли у пруда и увидали в реке лягушек. Они набрали камней и принялись швырять в них камнями. Детям было очень весело»32; «Мальчик Илья играл плетью. Он начал бить собаку. Собака завизжала и убежала»33. Данные практики детской агрессии в текстах букварей маркируются как девиантные, сопровождаясь отрицательной оценкой, но аргументация, почему это «плохо», в каждом из примеров различна. Текст первого фрагмента завершается следующими строчками: «Шла мимо старушка и сказала: “Перестаньте, дети, камнями швырять: вам это забава, а лягушкам смерть”»34. В данном случае аргументация выстраивается с позиций гуманизма, хотя и обращает на себя внимание апелляция к понятию «смерть». Но, вероятно, в контексте эпохи 1940-х гг. данная категория не воспринималась как чуждая советской повседневности послевоенных лет, что не исключало возможности ее употребления на страницах букваря. В тексте второго сюжета фиксируется не столь гуманная линия аргументации: «Мать Илье сказала. -- Зачем ты, Илья, бьешь собаку? Собака уйдет -- и ночью некому будет стеречь нас»35. Ниже данного рассказа приведена фраза «Собака -- друг человека». Хотя, судя по раскрываемой в сюжете логике, основа данной «дружбы» была весьма прагматичной.
Изживание со страниц букваря грубой лексики и, как уже было отмечено выше, различных вариантов изображения «смешных падений» происходит в 1960-е гг. В изданиях этих лет на смену выявленной тенденции приходит противоположная, связанная с демонстрацией деликатности и ласки в практиках межличностного общения и в обращении с животными. В букварях 1962 и 1967 гг. приводится следующий текст: «Вот куры. <...> Марина дала курам проса и крапивы. Она ласково поманила кур»36.
Реализация данной тенденции сопровождается и корректировкой некоторых эпизодов. В изданиях 1940-х -- 1960-х гг. помещен рассказ о коне Орлике. В тексте Букваря 1962 г. процесс ухода детей за лошадью фиксирует в основном хозяйственные практики: «Иван насыпал Орлику овса. <...> Миша носил воду»37. В издании 1967 г. отношение ребенка к лошади прописывается более детально, выходя за рамки простого перечисления хозяйственных практик ухода за домашним животным: «По утрам Миша приходит к Орлику. Надо Орлика искупать и напоить. Вот Миша и Орлик на пруду. Миша ласково похлопал Орлика»38. Больше тепла и эмоциональности фиксируется и в сюжетах межличностного общения: «Слава рисует ель <...> а вот мой рисунок <...> вошла мама и сказала: -- Милые вы мои художники!»39. Этот, казалось бы, непримечательный эпизод специфичен тем, что в более ранних изданиях Букваря фактически не фиксируется проявлений ласки между детьми и родителями (исключая иллюстрации женщин с младенцами на руках).
В целом предпринятый анализ текстов и визуальных образов, помещенных на страницах советских букварей 1940-х -- 1960-х гг., позволяет прийти к выводу о значительном информационном потенциале данного источника в изучении советской повседневности. Материал букварей дает возможность реконструировать нормативные поведенческие модели первоклассников, презентуемые на страницах изданий.
Рассмотрение материалов издания в хронологическом диапазоне послевоенного двадцатилетия позволило выявить в реконструируемой поведенческой модели сектора, отличающиеся неравноценной трансформационной динамикой. Базовое ядро нормативной поведенческой модели младших школьников составляли трудовая деятельность и коллективизм. Презентация данных категорий на страницах букварей фактически не претерпевает изменений в рамках периода. Сущностно выделенные элементы являлись неотъемлемыми составляющими советской системы этических координат, фиксируясь в нормативных поведенческих формах, ориентированных не только на школьников. Практики труда и коллективизма презентуются и в «Моральном кодексе строителя коммунизма» (1961): «Добросовестный труд на благо общества: кто не работает, тот не ест; <...> коллективизм и товарищеская взаимопомощь: каждый за всех, все за одного»40.
Достаточную устойчивость проявляют элементы поведенческой модели, касающиеся проблематики отношения советского школьника к вещам. На протяжении всего исследуемого периода в букварях транслируется идея сохранения вещей, бережного обращения с ними, формируются навыки самостоятельного изготовления и починки вещей. Данные элементы нормативной поведенческой модели, хотя и не формулировались как «коммунистические» (в отличие от общественного труда и коллективизма), являлись важной составляющей советской социализации. Практики самостоятельного изготовления и ремонта вещей выходили за рамки сугубо «школьного» формата, составляя основу положительной идентичности применительно ко всем категориям советского социума вне зависимости от возраста и пола41. Определенная корректировка данного сектора поведенческой модели заключается в том, что при сохранении общей тенденции «бережливости» в 1960-е гг. происходит некоторое снижение императивности требования беречь вещи, что, видимо, было связано с расширяющимся вещевым пространством советских людей.
От рассмотрения фиксированных элементов нормативной поведенческой модели перейдем к анализу секторов, более подверженных трансформации.
Магистральными импульсами, вызвавшими корректировку нормативной поведенческой модели, стали модернизационные процессы, проходившие в Советской стране в 1950-е -- 1960-е гг., при всей масштабности их целей, противоречивости механизмов и неоднозначности результатов42. Социально-экономическая проекция модернизации была обозначена урабанизационными процессами, повышением уровня и качества жизни, изменением образа жизни советского населения. В букварях фиксируется трансформация образа жизни советского социума. В изданиях 1960-х гг. городские декорации с их парками, дорогами, магистралями, магазинами начинают вытеснять сельские пейзажи. Городские реалии по-новому структурируют детское повседневное пространство, маркируя опасные сферы. Если в изданиях 1940-х гг. можно встретить сюжет о том, как опасно есть волчьи ягоды, то во второй половине 1950-х и особенно в 1960-е гг. страницы букварей заполняют сюжеты о правилах дорожного движения. Повышение уровня жизни в Советской стране отражается на пропорциональном уменьшении в букварях сюжетов, посвященных приему пищи (табл. 1). Можно предположить, что подобная динамика -- следствие того, что питание выходит из категории практик, требующих максимального напряжения сил и являющихся целью направленной деятельности детей и взрослых.
Модернизационные процессы изменили не только декорации советской повседневности, но и скорректировали элементы поведенческой модели, презентуемой в качестве эталонной для младших школьников.
Очевидные трансформации фиксируются сфере культуры общения (в ее лексических и поведенческих проявлениях). Распространение городских стандартов жизни обусловило определенное «смягчение нравов» (по крайней мере на уровне эталонных, образцовых практик, преподносимых первоклассникам).
Еще один тренд трансформации нормативной поведенческой модели можно обозначить как своеобразную «эмансипацию» младших школьников, произошедшую в 1950-е -- 1960-е гг., проявившуюся в снижении детской ответственности за хозяйственное обеспечение и решение продовольственных проблем семьи.
Освобождение детей от труда на пашне, продовольственного обеспечения семьи и ухода за домашним скотом, фиксируемое в букварях второй половины 1950-х и в 1960-е гг., сопровождается увеличением сюжетов, посвященных участию школьников в работе октябрятской и пионерской организаций (в издании 1946 г. один сюжет, 1959 -- три, 1967 -- пять). В букварях 1960-х гг. октябрята помогают бабушкам, ухаживают за малышами в детских садах, увеличивается количество сюжетов, отражающих взаимодействие октябрят и пионеров. Обращает на себя внимание то, что и трудовые практики школьников 1960-х гг. в большей степени, чем ранее, реализуются в рамках данных организаций -- увеличивается количество сюжетов, где пионеры и октябрята помогают колхозникам в уборке урожая, уходе за птицей и скотом, сажают деревья и пр. Таким образом, хозяйственная «эмансипация» младших школьников носила ограниченный характер: частичное освобождение от хозяйственного обеспечения семьи сопровождалось усилением вовлеченности детей в общественные трудовые практики. В связи с этим практики «труда», презентуемые в изданиях в 1960-е гг., становятся более «идеологически верными» -- более ориентированными на общественное благо, нежели на обеспечение семейных нужд. Фиксация тенденции большего вовлечения школьников в общественные организации и трудовые коллективы подтверждает справедливость гипотезы, высказанной О. В. Хархординым, по мнению которого в 1950-е -- 1960-е гг. советской властью была инспирирована новая волна коллективизации жизни, направленная на включение в коллективы «тех индивидов, которые все еще каким-то образом оставались вне сферы влияния коллективов»43.