вполне справедливы. Но где же причина такого неуважения? Причин, конечно, много; но мы не ошибемся, если скажем, что одну из важных причин составляет решительная невозможность унас гласных, печатных суждений о духовенстве. У нас можно писать только общие похвальные места о духовных; но на это ни один порядочный писатель не решится. Оттого у нас, при необычайном обилии рассказов всякого рода из частной, семейной жизни разных сословий, нигде почти не является участие духовного лица: как будто они не имеют ни малейшего соприкосновения с нашей действительной жизнью... И продолжают они являться только в устных анекдотах не совсем скромного свойства, да в простонародных сказках скандалёзного содержания, да в сплетнях, разносимых из дома в дом набожными старушками.
Кроме того, отсутствие гласных рассуждений о духовенстве, как будто ограждая его от неосновательных нареканий, а в самом деле, напротив, подвергая им,- в то же время лишает самих духовных всех удобств гласности. Не желая видеть статей о себе, они по тому самому принуждены отказаться и от всякого притязания самим возвышать голос в защиту от мелких неприятностей и притеснений, которым иногда подвергаются. Следствием того бывает, что ими помыкают очень многие, как людьми совершенно безгласными. Оттого и происходят такие случаи, о которых говорится, например, в статье"Разоблачение клевет" (стр. 54-55):
Что может сделать у нас, например, сельский священник? Помещики и земское начальство подозрительно смотрят ва всякое увеличение влияния духовенства. В нем они могут видеть постоянных свидетелей своих злоупотреблений и стараться уронить их значение и силу. Недавно в К-ской епархии донесли губернатору на священников, как на бунтовщиков, за то, что они стали склонять к трезвости своих прихожан и успели убедить к этому некоторых. В одном селе N-ской епархии священник стал убеждать управляющего не тиранить крестьян, а их убеждал к терпению, потому что недолго им терпеть; и его выставили возмутителем крестьян против помещика, и он лишился места. Случилось священнику нескольких раскольников обратить к церкви: их единомышленники сплетают при посредстве земской власти на него ряд обвинений, и он также лишается места этого и переводится на другое.
Если бы относительно духовенства допускалась у нас полная гласность, то, конечно, было бы менее возможности для подобных случаев. Обман, и особенно обман официальный, всегда живет под покровом и негласности и тайны. Как скоро является возможность публичного протеста против него - он становится по крайней мере осторожнее, зная, что его всякий может обличить и поверить... Только для этого нужно, разумеется, дать равную возможность и право речи обеим сторонам. Иначе дело будет только испорчено и внушит подозрение в своей правоте всем благонамеренным людям.
Рассуждение это может быть применено и к настоящему случаю. Мы читаем несколько опровержений на "Описание сельского духовенства" и очень желали бы верить словам их о том, что "Описание" это гнусно, безнравственно, противно духу православия и совершенно ложно... Но, по совести, мы не можем принять такого решения, не видав самой книги. Из отрывочных небольших выписок в пять-шесть строчек нельзя видеть настоящего смысла полной речи автора и тем менее можно судить об истинном значении всей его книги. Напротив, в опровержениях мы находим много доказательств того, что автор "Описания" сказал много правды, а с другой стороны, видим крайнее раздражение и неосновательность многих возражений. В прошлом году мы видели, как "Светский человек", обвиняя автора за резкость тона, сам в то же время не стыдится обременять его весьма грубыми и бездоказательными ругательствами, которые тем неприятнее видеть в печати, что обвиняемый автор, очевидно, лишен возможности печатно защищаться пред русской публикой. Теперь мы видим, что, кроме своей легкомысленности, этот разбор "Светского человека" весьма во многом расходится с понятиями самих духовных, пишущих о том же предмете. Так, например, "Светский человек" пишет, что в "Описании" "все представлено в превратном виде" (стр. 373); другая же обличительная статья начинается словами: "Не одна только ложь и клевета, а частию и грустная правда высказана в книге "Описание сельского духовенства"" (стр. 1). "Светский человек" восстает против желания автора, чтобы преподавание медицины было усилено в семинариях, и считает даже богопротивною мысль,
что священники, врачи духовные, должны быть в своих приходах вместе и врачами телесными. Прикоснувшись к какому-нибудь мужику, больному позорною болезнью,- как после того приступит священник к совершению святых тайн?- восклицает "Светский человек", полагая, как видно, достоинство христианина в большей или меньшей элегантности. Но духовные лица, пишущие против "Описания", напротив, признают всю пользу преподавания медицины в семинариях. Вообще, как люди более знакомые с делом, они гораздо более делают признаний в справедливости тех или других заметок "Описания". Только сами издатели книги оказываются еще более поверхностными и представляют доводы еще более неосновательные и пустые, нежели сам "Светский человек". По всему видно, что они не могли хорошенько уразуметь даже общего смысла тех статей, которые попались им в руки для издания. Все статьи, несмотря на свои частные противоречия в разных частях, дают один общий вывод - тот, что внешнее положение русского духовенства и самого духовного образования и управления далеко не удовлетворительно. Сам "Светский человек" соглашается, что преобразования нужны (стр. 372). Издатели же книги, напротив, дают поять в предисловии, что все должно оставаться в том виде, как есть, неизменным. Они говорят, правда, об учении православия; но они указывают на его неизменность в упрек тем, которые пишут о дурном положении духовенства (так как в "Описании" никто не находит выходок против веры православной), следовательно, по их понятиям, и учение веры, и положение причта, и программы семинарские - все это одинаково должно остаться неизменным...
Кроме того, издатели поступают совершенно не христианским образом, пуская в публику безыменные обвинения и ничем их не подтверждая. Они говорят, например, что журналы наши стремятся к разрушению религии и нравственности. Так, например, в одном издании пишут, что молиться все равно - в христианском ли храме или в языческом, а в другом отвергают брак. Затем издатели говорят: "Чтобы не вводить читателя в грустные размышления, ограничимся приведенными примерами" (стр. IX). Но разве два примера составляют все направление всех журналов? Да и где же еще это было напечатано и в каком виде? Много писали о несчастиях брачной жизни и о непрочности супружеского блаженства; но ведь за это еще нельзя казнить наши журналы таким выводом, как сделали издатели. По-нашему, лучше уж прямо разбирать статью и доказывать свои обвинения, нежели пускать такие уклончивые доносы из-за угла, никого не называя, но явно желая возбудить недоброжелательство ко всей русской литературе.
Впрочем, нужно сказать, что вся книжка, при всем разнообразии и даже некоторой противоположности статей, проникнута духом нетерпимости к чужим мнениям и притязанием - захватить право речи только в свою пользу. Кроме того, в ней находим чрезвычайно много фраз, длинные, водянистые общие места и очень мало дела. Несколько фактов приводится в статье первой: "Разоблачение клевет", и в этом отношении она заслуживает внимания. Но зато автор ее чрезвычайно смутно различает предметы, не умеет логически провести взятой им мысли и обнаруживает такие отсталые, дикие понятия, которых давно уже не одобряет просвещенное духовенство и правительство наше. Он, например, обвиняет правительство за то, что оно не преследует раскольников, и советует лишать их известных гражданских выгод и приманивать их из раскола, обещая эти выгоды в случае присоединения к православию... Признаемся, что не считаем таких советов согласными с правилами христианской любви и правды. Впрочем, чтобы нас не обвинили в голословности показания, приведем все рассуждение автора, сделавши несколько примечаний под строкою.
Кто не согласится, что раскол русский есть невежество, крайнее, бессмысленное невежество? Всякое невежество искореняется только просвещением. Забота правительства должна быть обращена особенно на образование народа. Долее всего этому просвещению будут противиться раскольники; но они увлекутся общим духом, общим движением. Организовать в одно целое этот отсадок русской жизни, дать ему единство под управлением какой-либо иерархии - в высшей степени неблагоразумно и вредно. Это значило бы - среди русского государства создать другое, совершенно враждебное всем началам государства, торжественно признать от имени правительства вождей, предводителей возмутительной
анархической толпы, не хотящей знать ни церковной, ни гражданской власти, не имеющей ни малейшего уважения к их предписаниям и распоряжениям; это значило бы еще на долгое, на очень долгое время, даже навсегда, отдалить возможность их присоединения к церкви, подчинения уставам государственным, дать возможность образоваться партии, способной произвесть переворот в России, который отодвинет ее во времена допетровские, даст возможность верховного господства Пугачева с его клевретами {Трудно совместить в немногих строках более противоречий, чем здесь. Если раскол так бессмыслен, то с какой стати опасаться, что он организуется в партию, да еще способную произвести переворот в России?.. И если все раскольники составляют анархическую, возмутительную толпу, то каким образом могут они создать особое государство среди русского государства? Как видно, автор не имеет ни малейшего понятия о самых первых требованиях и условиях государственной жизни. Да и почему он думает, что партия, желающая произвести переворот, непременно нуждается для успеха в этом в признании от правительства? Кажется, напротив, всякая скрытая партия, всякое тайное общество, как скоро оно открыто узаконяется и получает право гражданства,- уже чрез то самое теряет половину своей разрушительной силы.}.
Духовенство одно, без содействия гражданской власти ничего не может сделать к уничтожению раскола {Хорошо признание, если оно вышло из уст духовного лица!.. Так вот каковы наши миссионеры, наши проповедники веры Христовой: им нужно содействие гражданской власти - исправников, становых, окружных и т. д.!.. А кто же содействовал христианским миссионерам, отправлявшимся на проповедь в отдаленные страны, к народам диким, неведомым?.. "Духовенство одно ничего не может сделать"! И в чем же? В таком деле, которое только и возможно сделать словом духовного убеждения!.. Понимал ли автор, как он роняет дело, которое взялся защищать?..}. Раскол прежде всего есть отчуждение от церкви, вражда против нее; потому слово духовного лица выслушивается враждебно и не может иметь действия, кроме редких случаев {Выше автор сам же сказал, что раскол враждебен и гражданской власти так же, как церковной; а ниже он говорит, что раскол еще враждебнее государству, нежели церкви. Стало быть, если гражданская власть вмешается в это дело, те она может только увеличить раздражение раскольников.}. А какие плоды могут приносить мудрые действия гражданской власти - пример этого показал в недавнее время Урал. Раскольники прямо говорят, что правительство не хочет их присоединения к церкви, что оно велит им оставаться в старой вере. В последнее время в вятской и костромской епархиях, и, вероятно, и в других соседних, распространились печатные манифесты от имени: то императора Александра, то императора Константина, в которых им повелевается оставаться в старой вере. Многие раскольники говорят, что если бы царь хотел, чтобы мы присоединились к церкви, то он прямо бы сказал; а то мы не слыхали от него подобного слова. Отчего бы, в самом деле, не выдать манифеста к раскольникам - не в виде решительного приказа, но в виде сильного увещания раскольникам присоединиться к церкви? {Как прикажете рассуждать с подобным автором? То он говорит, что раскольники составляют анархическую толпу, не хотящую знать ни церковной, ни гражданской власти; то уверяет, что раскольники потому только не обращаются, что правительство не дает приказания на это!.. Невозможно быть до того ограниченным человеком, чтобы не заметить противоречия этих двух мыслей; и потому мы имеем право предполагать здесь в авторе недобросовестную уловку. Он хотел подействовать на известные лица и потому решился сначала запугать их тем, что раскольники при малейшем послаблении бунт произведут, а потом уж и приступить к убеждению, что следует манифест выдать об обращении раскольников... Уловка эта придумана недурно, но прикрыта уж очень неискусно!..} Между раскольниками надобно различать людей различных убеждений. Одни привязаны к расколу с полною уверенностию, что здесь только они могут найти себе спасение. Против таких людей строгие меры и бесполезны и беззаконны. Хотя это люди самые упорные в расколе, но слово убеждения, согретое любовию евангельскою, во имя вечного спасения, скорее найдет доступ к их сердцу. Примеры обращения подобных людей из раскола к церкви представляет о. Парфений10 с своими товарищами. Есть раскольники, которые следуют расколу потому, что следовали ему их отцы, не рассуждая, по упорству и упрямству русского характера, и таких строгие меры могут только ожесточить. Просвещение есть единственное средство вывести их
из этого состояния. Есть еще раскольники, которые держатся раскола потому, что здесь они находят выгоды, возможность безнаказанно удовлетворять своим страстям, не стесняться законами ни государственными, ни церковными, одним словом, жить по своей воле и наживаться на счет простяков, не имея никакой веры. Может ли правительство оставить подобных людей без стеснения? {А может ли правительство проникнуть в сердце каждого из раскольников и определительно сказать, что такой-то держится раскола по убеждению, такой-то по привычке, а этот - из выгод? Не потребуется ли для такого разбирательства нечто вроде инквизиции? И не откроет ли это обширного поприща для взяток и всякого рода злоупотреблений чиновников?} Строгие меры против них не будут посягательством на религиозные убеждения, но только законным преследованием гражданского беспорядка. Не костер, не пытки {Какая гуманность! Автор не желает жечь и пытать раскольников!.. Еще этого только и недоставало!..} мы признаем нужными против них, но только такие меры, которые бы не оставляли им выгоды внешней оставаться в расколе. Они бросят раскол, когда увидят, что, оставаясь в нем, они теряют свои внешние выгоды. Были случаи, что бабы, носившие звание раскольничьих попов, из-за материальных выгод служили против раскольников {Итак, автор не стыдится для привлечения людей к православию предлагать нечто вроде подкупа!.. Что за иезуитский склад мыслей!! И прочтите дальше: он и оправдывает-то эту меру чисто по-иезуитски. "Конечно, говорит, они не будут добрыми христианами, да зато вредить не будут!.." А где же Христовы правила, проповедующие пастырям заботиться прежде всего и больше всего о спасении душ своих пасомых? Может ли христианский пастырь с таким безнравственным равнодушием отзываться о душевном благе своей паствы? "Они, говорит, конечно, не исправятся такими мерами и не будут добрыми сынами церкви; да это ничего: лишь бы не вредили!" Какой коммерческий, барышнический взгляд на дело веры!..}. Конечно, церковь не приобретет в них добрых сыновей, но по крайней мере их дети воспитаются в церкви, по крайней мере они не будут соблазнять и увлекать других к отпадению от церкви временными выгодами. Есть еще раскольники, которые охотно бы перешли в церковь, если бы не связывали их отношения родственные или коммерческие с другими раскольниками. Они рады были бы случаю, который бы дал им возможность, не повергая себя преследованию со стороны единоверцев, перейти к церкви. Но такой случай могут представить только принудительные меры правительства. Всего вреднее в деле обращения раскольников непостоянство мер правительства: слабые меры сменяются строгими, строгие слабыми {Как по всему видно, автор желает, чтобы постоянно употребляемы были строгие меры!..}. Потому раскольники смотрят на все стеснительные меры против них как на вопрос денежный. Они говорят, что, верно, понадобился от нас миллион,- и везут его. Как мало верят раскольники в искренность желания правительства обратить их в церковь и, напротив, убеждены, что дело идет только об их деньгах,- расскажу один случай. Возникло дело о совращении в раскол мужа и жены. Архиерей пожелал сам поговорить с ними, чтобы подействовать на них силою убеждения. Он призвал их и начал говорить им сильно о том, что они потеряют вечное спасение вне церкви. Видимо, обоим стало неловко: сила убеждения была велика... И вот жена толкает мужа, муж вытаскивает из-за пазухи деньги и подает их архиерею. "Что это значит?" - спрашивает архиерей. "Да уж перестаньте говорить, батюшка, мы не знаем, что отвечать, оставьте нас в покое". Можно себе представить всю скорбь архиерея... Чтобы действовать на раскольников путем убеждения, нужно архиерею иметь денежные средства, на которые бы он мог посылать особых, к тому приготовленных миссионеров - из священников ли или из других лиц, давая им хорошее содержание. Но архиерей не имеет в своем распоряжении денег на подобные издержки. Но, во всяком случае, неправду говорит автор ("Описания"), что раскольники не переходят и все донесения об этом не более как ложь. Где только гражданское начальство содействует духовной власти - там действия против раскола бывают плодотворны {Сам того не замечая, автор указывает на способ, которым производится обращение раскольников.
Он говорит: "Там, где гражданское начальство содействует". Значит, здесь разумеются не общие правительственные меры, а распоряжения частных, мелких начальников. А чем могут действовать частные начальники? Ведь не предоставлением гражданских прав и преимуществ обращающимся: это превышает их власть. Ясно, что они могут действовать только принудительными мерами... И автор радуется этому и хочет, чтоб везде у нас
распространялось слово истины евангельской подобным образом!..}. Но что делать духовному начальству, когда все его усилия парализуются действиями светских властей? А между тем вопрос о расколе вреднее для государства, нежели для церкви; раскол грозит большею опасностию государству, нежели церкви, от которой раскольники, как гнилые члены, уже совсем отделены. Понятно, почему Искандер с своею братиею громко вопиет против всяких строгих мер на раскол. Они видят в этой общине зародыш демократического начала, противного церкви и государству, долженствующего в их идеях преобразовать общество русское11. Но только их слепая, фанатическая любовь к своим идеям может в этом тернистом поле видеть семя свободы. Как ни ненавистна им поставленная от бога власть, но думаю, что они в тысячу раз лучше согласятся быть под ее управлением, нежели под управлением каких-нибудь Емельянов Пугачевых {Да ведь автор сам же говорит, что стоит манифест издать, и все раскольники обратятся! Какие же тут опасения пугачевщины? И стоит ли при этом обращать внимание на мнения - хоть бы Искандера с братиею? Мы не понимаем, почему автор как будто склоняется на эти мнения, выражая свой страх пред расколом: ведь он же сказал, что раскол есть не что иное, как невежество, что его держится бессмысленная толпа, не знающая даже никаких законов, не только что неспособная составить особое управление, и что, наконец,- раскольники вообще очень наклонны к обращению, если только правительство выскажет ясное желание этого... Нам кажется, что автор совершенно сбился и спутался и наговорил совершенно противного тому, что хотел сказать.}. Раскол отличается решительною нетерпимостью к другим верованиям и обычаям, заклятою враждою против всех, не принадлежащих их обществу {К сожалению, сам автор не чужд такой же нетерпимости в отношении к раскольникам.}. И этот дух вражды, нетерпимости, вместе с крайним невежеством, придает такой характер расколу, что всякое благородное сердце должно обливаться кровию при мысли о нем.
Вот каковы суждения автора по поводу раскола! Видно, что он не обладает особенно светлым взглядом и не совсем искусно прикрывает свои затаенные мысли... И всякий из читателей согласится, что подобный автор и подобные рассуждения не могут внушить особенного доверия человеку беспристрастному. После этого как же мы можем на слово верить его обвинениям против автора"Описания сельского духовенства"?
Но замечательно, что даже и этот автор не может не сознаться в справедливости многих замечаний о недостатках духовного звания. Так, например, восхваляя семинарское образование, он, однако же, не может не признать следующих фактов (стр. 10):
Что касается до нравственного воспитания в духовных училищах, то его нельзя назвать вполне удовлетворительным. У нас более учат, чем воспитывают. Воспитание ограничивается почти только отрицательными мерами. Стараются ве допускать воспитанников до шалостей и проступков; но мало заботятся о возбуждении воли к самодеятельности, о развитии живого сознания своих будущих обязанностей и стремления действовать неуклонно и неутомимо в звании учителя, руководителя, духовного отца народа.
Беспрекословное повиновение даже одному капризу начальника - вот что считается обязанностью ученика! Оттого в характере семинариста образуется какая-то упругость,
тягучесть, способность сживаться с обстоятельствами, выносить то, чего другой никогда бы, может быть, не перенес, но нет жажды свободной деятельности, стремления простереть свое влияние далее казенной формы; яснее сказать - нет желания и ревности стать чем-нибудь более, чем одним совершителем таинств и обрядов для народа...
Может быть, автору кажется, что это недостаток неважный; но едва ли не он-то и служит причиною того, до рабства смиренного, беспрекословного отношения, в котором находятся часто духовные лица не только к своим начальникам, но и к помещикам, значительным прихожанам и вообще лицам сколько-нибудь влиятельным... Автор статьи сам сознает это и говорит далее (стр. 13):
Не осуждаем намерений начальства духовных училищ; оно имеет в виду послушание иноческое и исполнением своих приказаний без рассуждения думает приучить к смирению.