Во-вторых, если структурные сдвиги в национальной экономике носят отрицательный, деградационный характер и идут вразрез со структурными изменениями в передовых странах, то можно говорить о структурной дивергенции (расхождении с передовыми странами в ключевых структурных пропорциях), которая может стать причиной экономической дивергенции - расхождений в трендах макроэкономической динамики при усилении волатильности мировых рынков.
В-третьих, структурная конвергенция, будучи эндогенным фактором экономической конвергенции (в отличие от экзогенных, таких как рост мировых цен на экспортируемые товары), в настоящее время все больше зависит от технологической конвергенции - соединения инновационных технологий и появления новых отраслей. В результате структура экономики меняется радикально, со сдвиговым характером, и увеличение производительности и добавленной стоимости оказывается столь значительным, что темпы экономического роста ускоряются радикально. При этом приток инвестиций в отрасли, формирующие и активно внедряющие конвергентные технологии, также значительно возрастает.
Применительно к российской экономике связь структурных сдвигов в ней, а также в США, Евросоюзе и странах БРИКС носит преимущественно дивергентный характер. В частности, сдвиги в воспроизводственной структуре, произошедшие в период рыночных реформ, отдаляют российскую экономику от стран БРИКС и ЕС по динамике нормы накопления в 1999-2020 гг. (в среднем 19,4; 33,9 и 21,5% соответственно). За данный период усилилось расхождение экономики России от стран БРИКС и США по темпам обновления основного капитала (в РФ - 1,2 и 3,5%, в США - 10,1 и 16,4%, в Китае - 10,5 и 17,9% за период 1999-2020 гг. соответственно). Доля оборудования сроком эксплуатации менее 10 лет в российской экономике к 2021 г. была в 2,2 раза меньше, чем в Китае, и в 3,6 раза меньше, чем в США. Дивергентный тренд в развитии воспроизводства влечет российскую экономику в «технологическую ловушку», в которой отставание по уровню автономных инвестиций и низкий инновационный спрос со стороны промышленности в совокупности ведут к концентрации инвестиций в базовых отраслях, что препятствует росту спроса на инновации в будущем.
Такой замкнутый круг технологического отставания поддерживается разнонаправленными сдвигами в технологической структуре российской экономики и хозяйственных систем США, стран ЕС и БРИКС. Так, если соотношение капиталовложений в средства производства и НИОКР за 1999-2020 гг. для России сохраняется практически неизменным в пределах
раз, то в Китае сократилось с 26 до 9 раз, в США составляет порядка 4,7 раза, в Германии уменьшилось с 9,3 до 5,1 раза. Изменение структурных пропорций между добывающими и высокотехнологичными секторами экономики в России также разнонаправлено со сравниваемыми странами. Так, отношение природной ренты от продажи минерального сырья и интеллектуальной ренты в российской экономике за 1999-2020 гг. выросло с
до 36 раз, тогда как в Китае сократилось с 40 до 15 раз, в Германии - с 4 до 1,3 раза, в США - с 6 до 1,4 раза [41-43].
Сдвиги в структуре инвестиций в российской экономике также демонстрируют дивергентный тренд. Применительно к доле прямых иностранных инвестиций в структуре капиталовложений в российской экономике за 2011-2020 гг. произошло сокращение с 2,6 до 1,4%, тогда как в США наблюдался рост с 11,8 до 14,1%. Доля отраслей, занятых добычей углеводородов, в структуре инвестиций в российскую экономику за 1999-2020 гг. возросла с 14,6 до 25,6%, а машиностроения, напротив, сократилась с 3,1 до 2,2% соответственно. В США произошел обратный структурный сдвиг - сокращение углеводородных инвестиций за данный период с 12,4 до 7,8%. Аналогичный структурный тренд наблюдается и в странах БРИКС. Так, в Бразилии доля инвестиций в добычу углеводородов сократилась с 19,3 до 15,1% за 1999-2020 гг., тогда как доля инвестиций в машиностроение выросла в 2,5 раза за данный период (в Китае - в 4,6 раза) [41-43].
В результате в макроэкономической динамике России существует отдаление российской экономики от стран БРИКС, США и ЕС по доле убыточных фирм, которая возросла за 1999-2020 гг. с 41 до 48%. Это в 4 раза превышает аналогичный показатель для стран Евросоюза и США и в 2,53 раза больше, чем в странах БРИКС [42, 44].
В технологическом плане российская экономика также развивается дивергентно относительно технологически передовых стран, в том числе недавно относящихся к ним. Так, в 2020 г. в России действовало десять институтов развития с капиталом в 6,6 млрд долл., тогда как действующие в Евросоюзе пять главных институтов развития обладают капиталом в 180 млрд евро. В Юго-Восточной Азии государственные институты развития также имеют гораздо большие инвестиционные ресурсы: Южнокорейское Агентство технологического развития - 26 млрд долл., Государственный банк развития Китая - 22 млрд долл. [43]. Сравнительно низкая эффективность российских государственных институтов развития послужила тому, что доля занятых в научно-исследовательском секторе в России за 1999-2020 гг. продемонстрировала отрицательный структурный сдвиг, сократившись с 7,5 до 4,9% (в 1995 г. это значение составляло 9,5%). За рубежом, напротив, в структуре занятости в этот период произошел положительный сдвиг - в США доля занятых в научно-исследовательской сфере увеличилась с 6,2 до 11,1%, в Германии - с 5,7 до 7,7%, в Китае - с 3,8 до 8,2% [42-43].
В результате серии таких отрицательных структурных сдвигов в российской экономике возникает самоподдерживающаяся технологическая ловушка, в которой сокращение научно-инновационного потенциала усиливает структурные расхождения с передовыми странами, а затем - и дивергентные тренды в макроэкономической динамике. В результате возможности технологической модернизации экономики сокращаются и отставание уже затрагивает новейшие конвергентные технологии.
Наиболее распространенным примером технологической конвергенции сегодня служит NBIC-конвергенция (от англ. Nano- (наноматериальные), Bio- (биологические), Info- (информационные), Cogno- (когнитивные) технологии). К началу XXI в. научно-технический прогресс вышел на новый виток, характеризующийся «сквозными» инновациями, меняющими все отраслевое производство, и основанными на фундаментальных исследованиях второй половины ХХ в. Это привело к тому, что появились новые отрасли в структуре экономики передовых стран, такие как нано- материалостроение, биоэнергетика, информационные технологии искусственного интеллекта, в которых прибыль и капитализация максимальны.
Об экономическом потенциале таких новых отраслей можно судить по смене мировых лидеров капитализации за последнее десятилетие. Так, в 2011 г. первая пятерка компаний обладала рыночной капитализацией в 1 311 млрд долл. и включала три нефтяные, одну приборостроительную корпорации, а также один банк и выглядела следующим образом: 1) Exxon Mobil (407 млрд долл.); 2) Petro China (294 млрд долл.); 3) Royal Dutch Shell (227 млрд долл.); 4) General Electric (213 млрд долл.); 5) JPMorgan Chase (170 млрд долл.) [44]. В 2020 г. суммарная капитализация первой пятерки составила 5 685 млрд долл., и в нее вошли четыре гиганта IT- индустрии и одна нефтяная компания: 1) Saudi Aramco (1 602 млрд долл.); 2) Microsoft (1 200 млрд долл.); 3) Apple (1 113 млрд долл.); 4) Amazon (971 млрд долл.); Alphabet (799 млрд долл.) [45].
Системным экономическим результатом технологической конвергенции стала смена принципа структуроформирования. Принято считать, что межотраслевое и межсекторное перераспределение инвестиций, рабочей силы, изменение эффективности различных факторов производства есть реакция экономики на изменения спроса и предложения на внутреннем или внешнем рынке либо результат успешного применения инструментов государственного регулирования. Появление новых технологий здесь рассматривается как экзогенный (неэкономический) фактор, поскольку они могут не встретить адекватный рыночный спрос и не создать инновации.
В случае с технологической конвергенцией такой рыночно-отраслевой принцип структуроформирования замещается технологическо-рыночным, когда конвергентные технологии, радикально меняющие структуру производства и потребления, сами создают рыночный спрос. К примеру, доля информационных продуктов в ВВП Ирландии составила в 2019 г. 11,9%, в Южной Корее - 9,6%, в США - 7,2%, в России - менее 1% [46]. Этот феномен можно объяснить усилением международной конкуренции в XXI в., подкрепленной ускоренной цифровизацией экономики развивающихся стран, переносом в них обрабатывающих производств и повышением доступности глобальной логистики. Поэтому конвергентные технологии, распространяясь из отраслей биохимии, информационных технологий, нанотехнологий в базовые отрасли - добычу полезных ископаемых, энергетику, машиностроение, вызывают их собственные преобразования (май- нинг 4.0, «зеленая» энергетика, «умные» транспортные системы). Это, в свою очередь, инициирует сдвиги в структуре накопления капитала, корпоративного и частного потребления, экспорта.
То есть межотраслевая диффузия результатов технологической конвергенции порождает сдвиги сперва в воспроизводственной, затем в отраслевой и в конце - в социальной, рыночно-конкурентной, институциональной структуре экономики. Фактически структурная конвергенция представляет собой процесс надотраслевого структуроформирования экономики на основе конвергентных технологий. Отсюда главным условием запуска структурной конвергенции в российской экономике, приближающей ее к передовым странам по своим структурным пропорциям, является беспрецедентное увеличение инвестиций в проведение фундаментальных исследований и коммерциализацию их результатов, которое должно стать ключевым элементом структурной политики государства.
В конвергентно-технологической модели структуроформирования экономики можно выделить определенные положительные экстерналии, которые, возникая в экосистеме конвергентных технологий, впоследствии распространяются на другие отрасли, способствуя повышению в них производительности труда. К таким экстерналиям относятся создание цифровых платформ и унификация стандартов в сфере внедрения искусственного интеллекта в промышленности, торговле, банкинге, медицине. Однако в российской экономике, в которой основными потребителями конвергентных технологий выступают государственные корпорации (цифровая экосистема Сбера, биохимические разработки РОСТЕХа, проекты «зеленой энергетики» Русгидро и пр.), структурная конвергенция замещается структурной дивергенцией. Причина тому - отсутствие эффективных форм государственного стимулирования инновационного развития промышленности, низкие темпы технологической модернизации госкорпораций. Поэтому инициирование в российской экономике позитивных структурных сдвигов, суммируемых в структурную конвергенцию, требует прежде всего соединения сквозных конвергентных технологий и инвестиционных потоков разных отраслей. Для этого, в свою очередь, необходимо формирование особых инновационных экосистем, позволяющих снизить трансакционных издержки диффузии конвергентных технологий в промышленности [47-48].
Таким образом, мы полагаем возможным дополнить существующие подходы к исследованию структурных сдвигов в экономике положениями об их связи с экономической, структурной и технологической конвергенцией, которые могут быть представлены следующим образом.
С точки зрения экономической конвергенции структурные сдвиги бывают конвергентными и дивергентными, т.е. способствующими сближению либо отдалению национальной экономики от передовых стран. Такая типология подразумевает, что без серии положительных структурных сдвигов в воспроизводственной, технологической, факторной, секторальной, отраслевой структуре национальной экономики инициировать ее конвергентное сближение с передовыми странами по динамике и уровню макроэкономических показателей (темпам экономического роста, размерам ВВП на душу населения и располагаемых доходов) невозможно.
Отправной точкой для понимания экономической конвергенции является ее обусловленность не глобальным перемещением производительных сил и не импортом институтов, а структурной конвергенцией. Последняя, в свою очередь, вызывается конвергентными структурными сдвигами. Следовательно, экономическая конвергенция имеет структурно-сдвиговую природу.
Факторы структурной конвергенции включают в себя неоиндустриаль- ный (инновационное развитие базовых отраслей на основе конвергентных технологий) и фундаментально-инвестиционный (увеличение финансирования фундаментальных исследований, вовлечение в этот процесс крупных корпораций).
Действие неоиндустриального фактора в российской экономике заключается в ускоренном инновационном развитии промышленности до современного технологического уровня - Индустрии 4.0 за счет развития кластеров биохимии и возобновляемой энергетики, информационнокогнитивных технологий, наноматериалостроения.
Фундаментально-инвестиционный фактор структурной конвергенции в российской экономике заключается в росте экспорта технологий в перспективе до 5% от ВВП, что соответствует уровню современных Финляндии и Италии.
Также действие фундаментально-инвестиционного фактора структурной конвергенции означает организацию исследовательской и внедренческой работы по прорывным направлениям будущего витка научнотехнологического прогресса, такому как технологии передачи данных 6-го поколения (6G).
Главным условием структурной конвергенции в российской экономике является проведение конвергентно-ориентированной структурной политики, институтами которой должны стать конвергентно-технологическая платформа, нормативные акты в области государственно-частного партнерства и краудинвестинга инновационных технологий, режим «нулевого налогообложения» для инвесторов в кластерах конвергентных технологий.
В результате действия факторов структурной конвергенции мы видим возможным прервать дивергентный тренд и инициировать процесс экономической конвергенции в России. Его ожидаемыми результатами можно считать прежде всего повышение производительности труда, ускорение экономического роста в среднесрочной перспективе выше общемирового уровня в 3,5%, увеличение ВВП на душу населения свыше отметки в 15 тыс. долл. (без учета паритета покупательной способности).
Опираясь на вышесказанное, можно определить место структурной конвергенции в методологии структурных сдвигов как звено, связующее их с макроэкономической динамикой. Последние характеризуются дивергентным (в случае российской экономики) или конвергентным (для стран Восточной Европы, Юго-Восточной Азии) характером соединения с глобальными трендами научно-технического, экономического и социального прогресса. Поэтому инициирование в российской экономике структурной конвергенции в ходе серии позитивных структурных сдвигов призвано обеспечить долгосрочную стабилизацию и позитивную динамику макроэкономических показателей, а также снизить подверженность внешним шокам.