В повествовании эпистемические эгоцентрики могут функционировать как аукториальные или персонажные. Первые открывают для читателя доступ к позиции повествователя - его знанию, сомнениям, гипотезам, обобщениям, отсылкам. Нередко именно таким образом в тексте создается образ нарратора как живого собеседника, которому не чужда ограниченность знания (порой иронически подчеркнутая или использованная в игровых целях). Эгоцентрики второго типа (персонажные) в перволичном повествовании конструируют образ говорящего, а в третьеличном - приобретают иную функцию: они способствуют субъективизации нарратива, то есть приближению позиции повествователя к точке зрения того или иного персонажа, распространению внутренней фокализации [10]. В подобных контекстах аккумуляция и взаимодействие эпистемических эгоцентриков несут особую художественную нагрузку.
Яркие примеры субъективизации повествования мы находим у А.П. Чехова: некоторые его рассказы, написанные от третьего лица, практически полностью представляют точку зрения героя. Эпи- стемические эгоцентрики, наполняющие такие тексты, «поддерживают» друг друга, позволяя читателю надолго погрузиться во внутренний мир фокального персонажа:
Преосвященный Петр устал. Дыхание у него было тяжелое, частое, сухое, плечи болели от усталости, ноги дрожали. И неприятно волновало, что на хорах изредка вскрикивал юродивый. А тут еще вдруг, точно во сне или в бреду, показалось преосвященному, будто в толпе подошла к нему его родная мать Мария Тимофеевна, которой он не видел уже девять лет, или старуха, похожая на мать, и, принявши от него вербу, отошла и всё время глядела на него весело, с доброй, радостной улыбкой, пока не смешалась с толпой. И почему-то слезы потекли у него по лицу. На душе было покойно, всё было благополучно, но он неподвижно глядел на левый клирос, где читали, где в вечерней мгле уже нельзя было узнать ни одного человека, и - плакал. <... > Вот вблизи еще кто-то заплакал, потом дальше кто-то другой, потом еще и еще, и мало-помалу церковь наполнилась тихим плачем.
Жирным шрифтом в приведенном фрагменте рассказа «Архиерей» выделены эпистемические эгоцентрики разных типов. Именно они позволяют сформировать и передать читателю сложные, не поддающиеся однозначной трактовке ощущения больного героя, находящегося в пограничном состоянии между сном и явью, пораженного впечатлениями и не доверяющего им, расслабленного и в то же время обеспокоенного, выделяющего в окружающем мире очень конкретные образы, детали, шумы. Читатель погружается в противоречивое состояние героя, обретая смутное ощущение тревоги от зыбкости окружающего его мира, не зная еще, что Петр находится на пороге смерти.
Эпистемические эгоцентрики - колоритная палитра для формирования психологического повествования, и объемный набор средств русского языка позволяет реализовать приемы, использованные разными авторами, не только в оригинальных текстах, но и в вариантах перевода иноязычных произведений. Сопоставление вариантов русского перевода позволяет нам увидеть взаимодействие эпистемических эгоцентриков в ходе преобразования текста, воссоздания смыслов подлинника, воплощения переводческих стратегий.
В качестве материала мы рассмотрим варианты перевода двух англоязычных произведений с яркой интригой, созданных мастерами приключенческого жанра. Это три перевода романа Брэма Стокера «Дракула»1, представляющего перволичное повествование, и шесть переводов романа Марка Твена «Приключения Тома Сойера» Это переводы Н. Сандровой (псевдоним Н.Я. Гольдберг, 1913), Т. Красавченко (1993) и Д. Лаврентюка (2012). Подробные данные обо всех русских переводах, использованных в исследовании, опубликованы на исследова-тельском сайте А.В. Уржи, URL: http://urzha.ru/?page_id=1649. Переводы С. Воскресенской (1896), М. Энгельгардта (1911), К. Чуковского (1935, ред. в 1958), Н. Дарузес (1948). С. Ильина (2011) и А. Климова (2012)., где значительное место занимает третьеличный нарратив.
Взаимодействие эпистемических эгоцентриков в оригинале и в русских версиях романа «Дракула»
Роман Б. Стокера «Дракула», одно из первых и самых известных фантастических произведений о графе-вампире, относится к жанру так называемого «готического романа»: атмосфера таинственности и страха создается в нем намеренно при помощи разнообразных языковых средств, среди кото-
рых эпистемические эгоцентрики играют значительную роль. В тексте слова со значением неопределенности, невысокой степени уверенности и неожиданности сопровождают каждый поворот сюжета, наполняют дневниковые записи и письма персонажей, формирующие роман. В результате даже небольшие детали повествования приобретают значимость в ряду загадочных сюжетных перипетий. Приведем (с некоторыми купюрами) один из фрагментов в оригинале и в переводе Т.В. Красавченко, выделяя эпистемические эгоцентрики:
Suddenly, away on our left, I saw a faint flickering blue flame. The driver saw it at the same moment; he at once checked the horses, and < ... > disappeared into the darkness. < ... > while I wondered the driver suddenly appeared again, < ... > and we resumed our journey. I think I must have fallen asleep and kept dreaming of the incident, for it seemed to be repeated endlessly, and now looking back, it is like a sort of awful nightmare. Once the flame appeared near the road < ... > He went rapidly to where the blue flame arose it must have been very faint, for it did not seem to illumine the place around it at all and gathering a few stones, formed them into some device.
Вдруг слева мне привиделся слабый мерцающий голубой огонек. В тот же миг заметил его и возница; он сразу остановил лошадей и, < ... > исчез в темноте. < ... > пока я недоумевал, мой провожатый вернулся, < ... > и мы поехали дальше. Я, должно быть, задремал, и мне все время снился этот эпизод: он повторялся много раз. И теперь, когда я вспоминаю нашу поездку, она мне кажется чудовищным кошмаром. Как-то раз голубой огонь возник близко к дороге < ... >. Он быстро подошел к месту, где появился голубой огонь, видимо, очень слабый, потому что почти не освещал ничего вокруг, и, собрав несколько камней, что-то соорудил из них. (Перевод Т. Красавченко)
Приведенный фрагмент можно назвать практически бессобытийным - если что-то важное и происходит вокруг героя, он не в состоянии это осознать, но именно в создании этой атмосферы напряженности и непонимания и играют важную роль выделенные элементы.
Особую художественную нагрузку в тексте романа получают конструкции, переносящие акцент с деятеля на само действие (девербативы с незаполненной субъектной валентностью, предложения в пассивном залоге). Одним из ярких средств передачи не только семантики, но и прагматики таких конструкций становятся русские неопределенно-личные предложения: на первый план выходит их способность указывать на недостаточную осведомленность фокального персонажа. «Затушевывание» деятеля способствует усилению интриги. Для создания сходного эффекта могут быть использованы также неопределенные местоимения и лексика, указывающая на незнание, отсутствие информации. С этими средствами взаимодействуют союзы со значением уподобления, добавляющие ощущение приблизительности, неточности описания, например:
I tried to stir, but there was some spell upon me.
Я была не в силах пошевелиться. Какая-то неведомая сила приковала меня к месту. (Перевод Н. Сандровой)
Я пробовала встать, но не могла пошевелиться, как будто меня околдовали. (Перевод Т. Красавченко)
Я не могла пошевелиться, будто находилась под влиянием какого-то колдовства. (Перевод Д. Лаврентюка)
Каждый переводчик по-своему использует эпистемические эгоцентрики, интерпретируя наполненное загадками повествование. Неопределенно-личные предложения последовательно вводятся в переводе Т. Красавченко в тех случаях, когда герой сталкивается с новой тайной. Сравним варианты:
A key was turned with the loud grating noise of long disuse.
Ключ с большим трудом, как бы после долгого бездействия, повернулся в замке. (Пер. Н. Сан- дровой)
Повернулся в замочной скважине ключ - им явно давно не пользовались. (Пер. Т. Красавченко)
Mate could not make out what was wrong. They only told him there was SOMETHING, and crossed themselves.
Старший офицер не мог добиться толку, матросы только сказали, что было "что-то", и перекрестились. (Пер. Н. Сандровой)
Помощник никак не может добиться, что случилось: ему сказали только - на судне творится что-то неладное - и перекрестились. (Пер. Т. Красавченко)
В первом примере субъектная валентность при девербативе disuse не заполнена, таинственные жители замка не названы - переводчики выбирают разные варианты, преследуя одну и ту же цель - подчеркнуть, что герой вынужден строить неточные гипотезы, не видя никого в замке, кроме Дракулы. Н. Сандрова использует для этого сочетание как бы, Т. Красавченко - показатель эвиденциально-
сти явно и неопределенно-личное предложение. Во втором фрагменте оригинала ключевым становится слово something, выделенное графически и указывающее на загадочное явление (которое позже станет причиной гибели всей команды). Обе переводчицы использовали неопределенное местоимение, однако в варианте Т. Красавченко мистическая окраска события усилена синтаксическими средствами: хотя речь идет о наблюдаемом действии группы людей, находящихся на судне, неопределенно-личное предложение делает информацию о субъекте более расплывчатой, перенося внимание читателя на загадочные слухи и суеверный жест. В целом количество неопределенно-личных конструкций в версии Т. Красавченко в три раза превышает их количество в варианте Н. Сандровой Перевод Д. Лаврентюка не оцифрован, подсчеты по нему затруднены, однако анализ показывает, что он ис-пользует наименьшее количество эпистемических эгоцентриков, сокращая текст (см., например, его вариант: Помощник никак не мог добиться от них, что случилось. Матросы постоянно крестятся)..
Показатели неожиданности, неуверенности и неопределенности нередко выступают в оригинале романа в единой функциональной связке, и переводчики сами выбирают, в какой комбинации представить эти смыслы при помощи средств русского языка:
His eyes suddenly seemed to catch something in one of them, "The Westminster Gazette”, I knew it by the color, and he grew quite white.
Я заметил, что какая-то заметка в "Курьере" поразила его. (Пер. Н. Сандровой)
Вдруг что-то привлекло его в газете. Он побледнел... (Пер. Т. Красавченко)
Вдруг глаза его остановились на какой-то статье. Он побледнел, внимательно перечитал статью... (Пер. Д. Лаврентюка)
Подсчеты показывают, что Т. Красавченко чаще использует показатели невысокой степени уверенности, чем остальные переводчики (например, слова казалось и кажется встречаются в этом переводе суммарно 117 раз, у Н. Сандровой 56 раз). Переводчица задействует их не только для прямой передачи соответствующих оригинальных смыслов, но и в качестве элементов своеобразной функциональной «связки», в которой один эпистемический эгоцентрик поддерживает другой:
As I listened, I heard as iffrom down below in the valley the howling of many wolves.
Вдруг я расслышал далекий, протяжный вой волков. (Пер. Н. Сандровой)
Прислушавшись, я различил где-то, кажется, внизу в долине, вой волков. (Пер. Т. Красавченко)
Прислушавшись, я уловил где-то вдалеке вой волков. (Пер. Д. Лаврентюка)
Неточность, субъективность впечатлений героя в оригинале возникает в ситуации напряжения, обусловленного неведением: переводчики формируют сходное впечатление при помощи разных эпи- стемических эгоцентриков, которые могут сочетаться, усиливая общий эффект таинственности происходящего. Материал художественных переводов, где эквивалентность семантических преобразований не ограничена уровнем предложения, таким образом, демонстрирует нам тесное взаимодействие эпистемических эгоцентриков при интерпретации нарратива, создающего атмосферу зловещей интриги, постоянно держащего читателя в состоянии напряжения.
Переводческие стратегии интерпретации эпистемических эгоцентриков в русских переводах романа «Приключения Тома Сойера»
Вторая группа текстов, привлеченных нами в ходе исследования, представляет шесть русских переводов книги Марка Твена «Приключения Тома Сойера», следующей традиции авантюрного романа. В отличие от «Дракулы», повествование о Томе оформлено в третьем лице (за исключением диалогов) и может быть квалифицировано как субъективированный нарратив: точка зрения повествователя часто сближается с позицией того или иного фокального персонажа (Тома, Гека, Бекки, тёти Полли и др.).
Роман насыщен приключениями: одна сюжетная коллизия сменяет другую, герои сталкиваются с неожиданностями, страдают в неведении, заблуждаются и вдруг узнают истину, их осеняют новые идеи, подстерегают разочарования. Автор мастерски создает ограничения для точки зрения каждого из персонажей, подчеркивая субъективность восприятия происходящего при помощи палитры эпистемических эгоцентриков: показателей персуазивности и эвиденциальности, средств выражения неопределенности и неожиданности, конструкций, постулирующих сходство и подобие, а также идентификацию.