Можно сказать, что актуализируется возвращение к терроризму как к якобы доступному инструменту упорядочить «национальное бытие» путем принудительной эксклюзии тех, кто будто представляет угрозу безопасности этноса. В этом и состоит привлекательность и притягательность террористических идей и действий, вписывающихся в мир, где отсутствуют правовые и моральные регуляторы «должного» и «недолжного». Это значимо актуально в условиях радикального изменения этнонациональной структуры современной Европы, свершившегося факта «присутствия третьего мира» на европейском континенте. Происходившие в последнее десятилетие серии террористических актов во Франции, Бельгии, Великобритании являются, на наш взгляд, следствием «импорта» идей радикального ислама, но и связаны с одним заслуживающим внимания и часто игнорируемым в силу идеологических стереотипов фактом, что главными «действующими лицами» становились мигранты во втором поколении, казалось бы, не имеющие укорененности в среде радикализма, лица с криминальным или полукриминальным «бэкграундом» или выходцы из состоятельных успешных семей, интегрированных в западное общество.
На наш взгляд, очевидна тенденция этнической анклавизации, этнического исключения. Как свидетельствуют результаты исследования российских ученых о зарубежных моделях национальной интеграции, культурные индикаторы, используемые за рубежом, фиксируют уровень участия мигрантов в общественной жизни [Волков и др., 2015, с. 63]. Но при этом не учитывается другой набор культурных индикаторов, связанных с анализом результатов политики мультикультурализма, как доминирующей модели межэтнической интеграции и напряженности, создаваемой этнокультурными различиями в рамках осознания этнокультурными группами сохранения идентичности и отрицания противоречащих этнической традиции позиций толерантности по социально-бытовым, социально-ролевым, социально-поведенческим установкам.
Следует отметить, что в современной Европе, несмотря на призывы к сохранению и усилению европейского единства, возникает новый политический риск, подвергающийся запрету на допуск в общественно- публичную сферу. Речь идет об «оформлении» тенденции к консолидации этнокультурных групп на основе принятия этнического фактора в качестве «негативно мобилизационного», того, что исследователь М. Хечтер определяет как консоционализм [Hechter, 2002, p. 139]. Сущность этого явления политической жизни состоит в том, что для объединенной стратегии этнокультурных групп актуализируется стратегия шантажа террором, требованием расширить компетентность этнодиаспор во влиянии на общественно-политическую жизнь путем установления собственных правил и регуляторов, что якобы гарантирует позицию нейтралитета по отношению к государственным органам и гражданам принимающей страны.
Исходным посылом является то, что современная европейская цивилизация утратила моральные и семейные ценности, опирается на постмодернистскую трактовку прав человека, где исчезло понятие личности, и подвергает молодежь риску нравственной деградации, анархизма и нигилизма. В вину вменяется обучение в школе, влияние массовой культуры, пропаганда наркотиков и потребительского образа жизни: в этой ситуации молодежь, утратившая этнические корни, становится инструментом террористов, легко переходит от массовых насильственных действий в отношении правоохранительных структур к борьбе против государства в целом, институтов, воплощающих идеологию мультикультурализма.
Необходимо отметить, что подобная позиция является двойственной, поскольку, с одной стороны, отражает стремление представителей «этнического предпринимательства» под видом защиты этнокультурного многообразия и этнокультурной идентичности занимать кратологические позиции, с другой - прослеживается намерение держать террористические интенции (установки) на контроле, не подвергать риску неуправляемости ситуации, воспроизведения позиций ксенофобии и расизма среди групп местного населения с высокой степенью интолерантности.
Как отмечается в исследовании «Расизм, ксенофобия, дискриминация», где, несмотря на заявленность остроактуальности научной и общественно-политической проблемы, в целом проявляются предвзятые оценки, связанные с массовой миграцией в Россию, в качестве позитивной научной программы предлагается не эссенциалистская и негрупповая перспектива [Расизм, ксенофобия, дискриминация. 2013, с. 159]. В контексте ее реализации утверждается, что ксенофобия, якобы распространенная во всех слоях российского общества, является первичной причиной уязвимости этнических групп к влиянию идеологии терроризма.
Правда, при этом упускается тот факт, что до недавнего времени проявлялась рискогенная ситуация прибытия в Россию лиц с откровенно радикальными настроениями и установкой на допустимость вовлечения и участия в террористической деятельности из регионов ближнего зарубежья. Важный аспект, выпадающий из дискуссии авторов сборника на актуальную тему, - тот факт, что отсутствуют инструменты согласования интересов и разграничения компетенций акторов антитеррористической политики в этнокультурной среде. Вероятно, сформулированное выше положение требует не риторики толерантности, а основывается на использовании процедур профилактики и нейтрализации «террористического дискурса», и в связи с этим особый интерес представляет понимание специфики терроризма, отрицание его исторической неизменности и этнической привязанности.
Следует отметить, что формирование культуры интолерантности (нетерпимости) к терроризму и его носителям определяется и межкультурным диалогом, повышением этнокультурной компетентности, созданием репертуара (диапазона) действий, ориентированных на модель «мягкой» интеграции. Британский исследователь П. Кольер в монографии с многозначительным названием "Exodus" подчеркивает, что имиграция и мультикультурализм в XXI веке создали ситуацию непредвзятого непонимания того, что под явление терроризма могут попадать опасные с точки зрения общественной безопасности деяния в силу удаленности от достаточного уровня общения между мигрантами, представляющими собственные этнокультурные установки и приоритеты и местным населением [Cullier, 2013, p. 74].
Таким образом, оценки расизма и ксенофобии в России, приведенные выше, игнорируют универсализм проблемы интеграции мигрантов в статусе этнокультурных групп и попытки не допускать негрупповой перспективы, реально испытывают сопротивление со стороны мигрантов, консолидированных «общей судьбой», земляческими (локальными) связями, этнической идентичностью и требованием соблюдать кодекс поведения, предписанный этнокультурными установками. Можно согласиться с тем, что влияние эссенциализма, внесение элементов естественности и неизменности по отношению к конкретным этнокультурным группам нельзя квалифицировать как социально позитивное, но и отрицание наследственных этнокультурных факторов (традиций, исторического опыта, обычаев) в возрастании способности или нейтрализации готовности к террористическому действию не может быть достаточно обоснованной.
Это связано с тем, что, как пишет А. Мухин, в России структура диаспор построена таким образом, что приоритетными являются вопросы влияния, лоббирования интересов страны происхождения и диаспорных элит, отсюда настроенность на приращение финансово-экономического и политического капитала, что определяет важность отношений между официальными властями стран происхождения и действующими на территории России [Мухин А. 2005, с. 8]. Не принижая значимость связей с исторической родиной с целью сотрудничества в ближнем зарубежье, следует отметить актуальность налаживания диалога в российском пространстве, имея в виду и профилактику рисков, связанных с деятельностью альтернативных диаспорных структур, с установками на оправдание терроризма как ответа на этническую дискриминацию и социальную несправедливость.
Список литературы
1. Альтерматт У. 2000. Этнонационализм в Европе. Москва, РГГУ. 366 с.
2. Бауман З. 2002. Индивидуализированное общество. Москва, Логос. 324 с.
3. Бергер П., Лукман Т. 1995. Социальное конструирование реальности. Москва, Медиум. 323 с.
4. Бодрийяр Ж. 2016. Дух терроризма. Войны в Заливе не было. Москва, РИПОЛ классик. 222 с.
5. Волков Ю.Г., Вялых Н.А., Дегтярев А.К., Лубский А.В., Посухова О.Ю., Сериков А.В., Чернобровкин И.П. 2015. Ценностная политика и институциональные практики в сфере межэтнических отношений в экономически развитых странах со сложной этнокультурной структурой. Ростов-на-Дону, ЮФУ. Фонд науки и образования, 320 с.
6. Мухин А. 2005. Диаспоры и землячество: вопросы влияния. Москва, Алгоритм. 204 с.
7. Расизм, ксенофобия, дискриминация: какими мы их увидели. Сост. и отв. ред. Е. Деминцева. 2013. Москва, Новое литературное обозрение. 384 с.
8. Россия: многообразие культур и глобализация. Ответ. ред. И.К. Лисеев. 2010. Москва, Канон+. 446 с.
9. Тощенко Ж.Т. 2001. Парадоксальный человек. Москва, Гардарики. 398 с.
10. Cullier P. 2013. Exodus. Oxford. 74 р.
11. Hechter M. 2002. Containing nationalism. Oxford. 139 р.
References
1. Altermatt, U. 2000. Ethno-nationalism in Europe. Moscow: RSUH. 366 p.
2. Bauman, Z. 2002. An individualized society. Moscow: Logos. 324 p.
3. Berger P., Lukman T. 1995. Social construction of reality. Moscow: "Medium". 323 p.
4. Baudrillard J. 2016. The spirit of terrorism. There was no Gulf War. Moscow: RIPOL Klassik. 222 p.
5. Volkov Yu.G. Vyalykh N.A. Degtyarev A.K. Lubsky A.V. Posukhova O.Yu. Serikov A.V. Chernobrovkin I.P. 2015. Value policy and institutional practices in the field of interethnic relations in economically developed countries with a complex ethno-cultural structure. Rostov-on-Don, SFU. Foundation for Science and Education, 320 p.
6. Mukhin A. 2005. Diasporas and fellow-countrymen: issues of influence. Moscow: Algorithm. 204 p.
7. Racism, xenophobia, discrimination: how we saw them. Compiled and edited by E. Demintseva. 2013. Moscow: New Literary Review. 384 p.
8. Russia: multiculturalism and globalization. Responsible editor: I. K. Liseev. 2010. Moscow: Kanon+. 446 p.
9. Toshchenko Zh. T. 2001. A paradoxical man. Moscow: Gardariki. 398 p.
10. Collier P. 2013. Exodus. Oxford. P. 74.
11. Hechter M. 2002. Containing nationalism. Oxford. P. 139.
Информация об авторах
Гурба Владимир Николаевич, доктор социологических наук, профессор кафедры конфликтологии и национальной безопасности Южного Федеральныого Университета, заместитель полномочного представителя Президента Российской Федерации в Южном федеральном округе, Ростов-на-Дону, Россия
Римский Алексей Викторович, кандидат философских наук, лейтенант полиции, преподаватель кафедры государственно - правовых дисциплин Белгородского юридического инстиута МВД РФ им. И.Д. Путилина, Белгород, Россия
Vladimir N. Gurba, Doctor of Sociology, Professor, Department of Conflict and National Security, Southern Federal University, Deputy Plenipotentiary Representative of the President of the Russian Federation in the Southern Federal District, Rostov-on-Don, Russia
Alexey V. Rimskiy, Candidate of Philosophy, Lieutenant of Police, Lecturer of the Department of State and Legal Disciplines of the Belgorod law Institute of the Ministry of internal Affairs of Russia I.D. Putilina, Belgorod, Russia