Материал: Этюды о жизни и криминологическом творчестве
6
тетного классика уголовного права Виктора Павловича Малкова... Подаренные книги не только выражают великолепие научной и литературной мысли, но и раззадоривают: дескать, а тебе, небось, слабо?
Да оно не слабо. Сдерживает чувство ответственности. Это – один из принципов в создании произведения. «Сдерживает» вовсе не означает «останавливает», а заставляет собраться с мыслями. И это естественно.
Наконец, решаюсь. Тут же возникает вопрос: а какой должна быть эта книга?
Авот над этим интересно поразмышлять, тем более, что рядом незаменимый сегодня помощник – компьютерный интеллект. Садись и дерзай.
Есть разные приемы работы над произведением. Простейший – я уже назвал: «садись и дерзай». То есть интуитивно, без продуманного плана (сюжета, содержания, глав, параграфов и т.п.). Есть тема, есть брезжащий образ композиции и неодолимое желание излить все, что накопилось и продолжает копиться на ту или иную тему.
Этот метод известен больше как метод проб и ошибок (метод лабиринта). Его я испробовал на далекой заре своей творческого начала. И надо отдать должное, применял его вполне успешно. Но этот успех я объясняю тем, что приятно вымучивал относительно скромные произведения, например, корреспонденции, очерки, статьи, фельетоны, юморески. Хотя, разумеется, и каждое такое произведение продумывается автором. Однако в таких случаях все-таки остается больше простора для полета мысли. И это понятно: относительно маленькая мысль не требует большого простора. Одним словом – высота птичьего полета. И, что важно добавить к этому сравнению, полет этот свободный и зависит, наверное, больше от «птичьих» обстоятельств. Такие полеты носят локальный характер, то есть они недалекие.
Авот полет другого плана – перелет из осени в зиму или обратно предполагает долгий и строгий маршрут. Такому, дальнему полету я учусь с 1977 года.
7
В упомянутом году я пришел работать в Горьковскую школу милиции (ныне Нижегородская академия МВД России) на кафедру уголовного процесса и криминологии, которую возглавлял полковник милиции Валентин Тимофеевич Томин. Учитывая мое прошлое (работа в областном управлении уголовного розыска) и настоящее (член Союза журналистов СССР), Валентин Тимофеевич предложил мне совместно написать книгу, а именно учебное пособие «Взаимодействие уголовного розыска с населением». Оно уже было включено в план издания, и сроки поджимали. А не было написано ни строчки.
Какой разговор! Я согласился без колебаний. И тут мой руководитель попросил к завтрашнему дню (?!) представить подробный план, или содержание будущей книги. Мало того, что я книг вообще не писал, а тут еще в такой короткий срок следовало продумать структуру книги – о чем писать во введении, в каждой главе, соответствующих параграфах и в заключении. Я недоумевал, как можно изложить, да еще подробно, содержание не написанной книги? Но не расписываться же в своем бессилии!
Это были настоящие муки творчества. Именно творчества: в своем воображении я творил маленькое чудо… Однако, к своему удивлению, я справился с задачей довольно быстро. Интересно и необычно было представить образ будущей книги, ее содержание, объем… Я видел эту ненаписанную книгу!
Работалось над рукописью легко: материя знакомая. Через пару месяцев пособие было готово и очень скоро – опубликовано. Только в мою домашнюю библиотеку книга не могла попасть, вход ей был воспрещен. Точнее, запрещен был ее выход из вузовских стен, ибо на титуле стояло строгое ограничение: «Для служебного пользования».
Книга – продукт системного мышления. «Системное» – производное от слова «система» (с гр. systēma – целое, составленное из частей), которое определяется как «нечто целое, представляющее собой единство закономер-
8
но расположенных и находящихся во взаимной связи частей»1. Таким образом, книга как система представляет собой целостную, упорядоченную совокупность элементов (содержание), взаимодействующее функционирование которых (передача этого содержания в систематизированном виде – фабуле и сюжете) и порождает новое, не присущее самим этим элементам качество, т.е. книгу как культурное явление. Вот как длинно получилось. На «синергетическом» языке это можно назвать «синергетическом эффектом». То есть речь идет не о простой совокупности относительно однородных энергий отдельных элементов (глав, параграфов…) в их совокупности, именно совокупности, безотносительно месторасположения элементов, а целесообразной организация этих синергий (отдельных идей, содержащихся в параграфах, главах). И тогда возникает тот самый синергетический эффект, или энергия авторской мысли, которая и воздействует на читателя.
Здесь не лишне заметить, что еще К. Маркс обращал внимание на синергизм как силу, «которая возникает из слияния многих сил в одну общую…»2. Такое слияние достигается системным мышлением, т.е. умением пишущего книгу пользоваться системным подходом. Иными словами, это умение выразить в объекте своего творческого созидания некий сложный феномен, в который искусно переплетены научные, публицистические и художественные начала.
Скажу больше, книга – по-своему, живой организм. Только живет она той особой жизнью, которую вдохнул в нее автор; как Бог (прошу извинить за некорректность) – в человека. В книге выражен авторский, не видимый читателю, но ощущаемый, понимаемый им мир. Через книгу и попадаешь в творческий мир ее автора. Например, мне всегда приятно заглядывать в такой мир через произведение, презентуемое автором.
1 Ожегов, С.И. Толковый словарь русского языка / С.И. Ожегов, Н.Ю. Шведова. – 4-е изд., дополненное. М.: Азбуковник, 1997. С. 719.
2 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т.23. С. 337); цитир. по: Спицнадель В.Н. Основы системного анализа: Учеб. пособие. СПб.: «Изд. дом «Бизнес-пресса», 2000. С. 139.
9
Какой же следует представить будущую книгу исходя из такого подхода к ее написанию?
Прежде всего я должен исходить из «азбучных истин», т.е. тех основных признаков, которыми обладает система. Например, профессор В.Н. Спицнадель выделяет следующие основные такие признаки: 1) совокупность элементов, 2) существенные связи между элементами и их организация, 3) интегрированность, или целостность, которая выражена в общих, присущих всей системе, но не свойственных ни одному из отдельных элементов признаках3.
Итак, анализирую материал, из которого буду создавать книгу, ориентируясь на указанные признаки.
1. Совокупность элементов можно сравнить с наличием определенного количества кирпичиков, из которых предстоит возвести строение-книгу. Это очень большая совокупность однородных (лексических) знаков, которая измеряется страницами, печатными листами. При этом однородность может иметь разный характер. Выделяют в частности книжную (по сравнению, например, с разговорной) лексику, которая поддается классификации, и в результате которой определяются лексические виды (стили), например: публицистический, официально-деловой, газетно-публицистический научный, ху- дожественно-литературный.
Автору следует разбираться в этих стилях. Например, научный стиль наполовину имеет межотраслевой характер. Не рекомендуется в научной (в значительной мере отличающейся специальной терминологией) лексике использовать слова с эмоционально-экспрессивными оценками, слова в переносном значении. Но «не рекомендуется» не означает «запрещается». Я, например, без таких слов просто не могу обойтись, хотя это, как утверждают специалисты, в определенной мере снижает научную строгость изложения.
Приведу один из множества примеров такого моего «злоупотребления» словами с эмоционально-экспрессивными оценками и переносным значени-
3 Здесь и далее см.: Спицнадель В.Н. Указ соч. С. 118 – 119.
10
ем. Я цитирую отрывок из сложной главы «Методологический аспект криминологии» моей монографии «Криминология как "расширенная наука" о преступности: время становления и развития».
«Размышляя над этим непростым названием главы, мне вдруг захотелось прибегнуть к образному выражению предмета моего описания, т.е. криминологической мысли. И в воображении возникла обманчивая картина: старая (по годам и опыту) школа уголовного права; устоявшиеся традиции; размеренность относительно спокойного течения научной мысли; над всем – печать безмятежности; все – будто под довлеющей силой «свинцового» воздействия Луны, с которой я почему-то обнаруживаю сходство с метафизикой. Под ее антидиалектическим воздействием исследовательский ум, оторвавшись от физики реального мира, умозрительно постигает неизменное начало зла, именуемое преступлением, конструирует его и другие юридические понятия, логически выстраивает неопровержимые доводы…
Хотя в этом «не очень земном» мире криминологической мысли проявлялись и светлые проблески осознания реальности, окружающей изучаемый ноумен. Однако эти проблески были так слабы, что не могли осветить скольнибудь заметную сферу в этой кладке научных догматов. Эти «эмпирические» идеи, например, у самого Беккария или (наиболее ярко выраженные) у Романьози не вызывали сколь-нибудь, да и не могли вызвать дискуссионного возмущения в обители будущих классиков.
Такое возмущение пришло от нового поколения ученых, внимание которых было обращено на изучение преступления и преступника не как абстрактные конструкции, а как явления – одно как социальное, другое как антропологическое».
Кстати, я имел честь узнать реакцию на этот «метафорический продукт» мышления одного из мэтров уголовного права, весьма уважаемого мной, дружбой с которым очень дорожу, профессора Павла Николаевича Панченко. В рецензии на упомянутую книгу он пишет: «Хотя все эти пассажи (кстати, типичные для наших криминологов) и звучат, мягко говоря, не-