Статья: Филологические и логические размышления на тему: уравнения противоположностей в этике, религии и литературе

58 Издательство «Грамота» www.gramota.net

ISSN 1997-292X № 1 (7) 2011 57

УДК 83.3(4 Рус)4

Волжский гуманитарный институт, филиал Волгоградского государственного университета

ФИЛОЛОГИЧЕСКИЕ И ЛОГИЧЕСКИЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ НА ТЕМУ: УРАВНЕНИЯ ПРОТИВОПОЛОЖНОСТЕЙ В ЭТИКЕ, РЕЛИГИИ И ЛИТЕРАТУРЕ

Владимир Сергеевич Воронин

Взаимодействие и взаимосвязь форм общественного сознания (а таковыми являются и нравственность, и религия), равно как и их относительная самостоятельность не подлежит никакому сомнению. Поэтому говорить о независимости нравственности от религии не приходится, но следует подчеркнуть и другую сторону: зависимость самой религии от политического, правового и нравственного состояния общества. Религии, не замечающие духовного кризиса общества, неминуемо порождают свои ответвления, более или менее жизнеспособные, стимулируют уход своих приверженцев в различные секты, и главное: их служители разоблачают себя как выразители интересов управляющего меньшинства. Как писал А. Радищев: «…В царе зря образ божества. / Власть царска веру сохраняет, / Власть царску вера утверждает; / Союзно общество гнетут» [12, с. 182]. Добавим, не только гнетут, но и держат. А когда перестают держать, а только гнетут, они лостойны гибели. Коммунизм тоже был верой в счастливое завтра, и миллионы людей видели в его вождях земных богов. Комментируя сакраментальный вопрос Сталина, заданный католикосу Грузинской Православной церкви: “И кого же Вы больше боитесь - меня или Бога?”, Д. Ранкур-Лаферриер замечает, что «в этом контексте отождествление Сталиным себя с Господом Богом полностью подтвердилось. Католикос действительно боялся Сталина больше, чем Бога» [11, с. 40].

Определения нравственности можно подразделить на две группы. Первая из них видит определяющим моментом целое: «форму общественного сознания, общественный институт, выполняющий функцию регулирования поведения человека» [14, с. 182]. Во второй группе определений первоэлементом становится частное поведение людей: «добровольное самодеятельное согласие чувств, стремлений и действий членов общества с чувствами, стремлениями и действиями сограждан, их интересом и достоинством, с интересом и достоинством всего общества в целом» [9, с. 309]. Первая группа определений в основном свойственна советскому периоду истории российского общества, вторая - постсоветскому. Понятно, что определения первой группы создают возможность положительного ответа на интересующий нас вопрос. Властный институт, регулирующий поведение человека, может привлечь на свою сторону религию, а может обойтись без неё. Понятно, что это не гарантия того, что в обществе воцарится высокая нравственность. Напротив, в таком случае усиливается негативный момент, Господствующее настроение и мироощущение в обществе - функция исторической ситуации. Это отнюдь не миропонимание, а умение ощущать ветер истории («держи нос по ветру» - советует поговорка). Замечательно точно его зафиксировал И. А. Бунин в своих «Окаянных днях» в записи от 6 февраля 1918 года. Забавно сталкиваются вера и примитивный атеизм. Вот наглая «баба со вздернутым носом» описывает изготовление Господа: «Взял маляр доску, намазал на ней, вот тебе и Бог. Ну, и молись ему сама» [3, с. 306] . Веры как ни бывало! Не прошло и четырёх месяцев со дня захвата власти атеистами, а ветерок истории уже ощутим. И это с точностью до смены знаков опять напоминает 90-е годы, когда многие правоверные атеисты торопились уверовать в Бога между тем как вал преступности и обесценивания человеческой жизни накрывал всё общество сверху донизу. Итак, в одном случае государство c помощью регулирующих институтов отделило или отдалило религию от нравственности, а в другом случае присоединило или приблизило нравственность к религии. Но и отдаление, и приближение обернулось похожими результатами для нравственности в переходные моменты нашей истории. Её катастрофическим упадком. Группа вторых определений неизбежно ставит вопрос, а кто в состоянии поддерживать добровольное согласие индивидов в хаосе своих эгоистических стремлений, дел, чувств и поступков по отношению к другим гражданам и обществу в целом? Поэтому необходимо признать наличие высшей надличной силы, всемогущего Бога, обуздывающего эгоизм отдельных индивидов во имя блага общества в целом, могущего наградить за правильное поведение и наказать за грехи. Божий суд неотвратим, всеведущ и вездесущ.

Но тем самым у атеистов открывается возможность поставить вопрос верующим: «Так вы ведёте себя хорошо не сами по себе, а рассчитываете на воздаяние на земле или в загробном мире?». Атеистам не на кого переложить огромную ответственность за несовершенство мира, кроме как на самих себя. И Бог, и дьявол для них - одинаково пустые категории. Именно сейчас, когда в России атеизм не в чести и не у власти, у него открывается возможность стать действительно научным и высоконравственным учением. С ним, возможно, произойдёт то же, что произошло с религией в советское время, её действительные адепты, освобождённые от власти и богатства, накопили истинные духовные ценности.

И негативный атеизм, и религиозный фанатизм одинаково опасны и способны направить активность индивида не только на подрыв храмов, но и на опустошение человеческих душ, к всевластию утилитаризма, к забвению справедливости, чести и совести. Это прекрасно понимал ещё Вольтер. Библия изобилует примерами аморального и жестокого поведения, преподносимых как норма и образец для подражания. Так, Вольтер, ядовито критиковавший Священное Писание, заметил по поводу «Второзакония»: «Прочитав такие ужасные строки, можно ли придерживаться подобной религии? И если бы существовал дьявол, мог ли он выразиться с большим безумием и яростью?» [4, с. 237]. Отметим это уравнение противоположностей (божественное=дьявольское), высказанное деятелем Просвещения по поводу текста, где рекомендуется убивать всех людей, зовущих поклониться чужим богам, не считаясь со степенью родства. Понятно, что во все времена такая религия является превосходной проповедью гражданской войны и безнравственна по самой сути своей. Воздав все сёстрам по серьгам, французский мыслитель замечает: «Если у христианства отвратительные принципы, то у атеистов таковые вообще отсутствуют. Атеисты могут совершить преступление без закона, как христиане и магометане совершали их по закону» [Там же, с. 238]. Как известно, истину философ увидел у деистов, оставляющих на долю Бога лишь роль первого толчка и первопричины мира, оставляющего его далее развиваться по естественным законам. Далее мы, привлекая аппарат двузначной логики и трехзначной логической системы Лукасевича, покажем, что эта средняя позиция и является наиболее удобной и практически полезной и в России.

Опыт исторического развития России за последнюю сотню лет как раз и показал, что переход от теизма в идеологии к атеизму (в начале столетия) и обратный переход (в конце века) сопровождались полным забвением элементарных норм нравственности, обесцениванием человеческой жизни. Резкий взаимопереход противоположностей друг в друга можно отметить и в политической, и в экономической истории России ХХ века. Только после 1917 года самый беглый перечень: военный коммунизм, НЭП, коллективизация и репрессии, Великая Отечественная война, реальный социализм, перестройка, дикий капитализм с распадом всего и вся - позволяет заключить, что Россия находится в непрерывно длящемся переходном периоде, причём каждая из выделенных нами стадий достаточно резко отличается от последующей. Ряд мыслителей начала ХХ века указывают на то, что этот процесс взрывных взаимопереходов носит общий характер. Так в работе «Идея катастрофического прогресса» Владимир Эрн писал: «Для христиан будущее - не мирный культурный процесс постепенного созидания всяких ценностей, а катастрофическая картина взрывов, наконец, последний взрыв, последнее напряжение, и тогда - конец этому миру, начало Нового, Вечного, Абсолютного Царствия Божия» [19, с. 247]. Нарисованная здесь картина - чередование уничтожений и возникновений типологически близка «Интернационалу» Э. Потье («Кто был ничем, тот станет всем»), лозунгу примитивных революционеров из «Двенадцати» А. Блока: «Мы на горе всем буржуям / Мировой пожар раздуем, / Мировой пожар в крови - / Господи, Благослови!» [1, с. 237]. Мы видим здесь тоже уравнение божественного и дьявольского, которое так изумляло Вольтера во «Второзаконии». При всём различии формул преобразования мира выясняется их типологическое сходство: старый мир обращается в ничто, и из этого ничто возникает новый мир, благословлённый Богом. Но у индивида при всех этих взаимопереходах и взрывах остаётся желание уцелеть, сохранить себя и близких, не потеряв при этом элементарную порядочность, и вот здесь, в зависимости от индивида, всё равно, что ему помогает Нагорная проповедь или моральный кодекс строителя коммунизма.

У крайних атеистов и фанатиков веры есть одна уязвимая черта - максимализм в своих финалистских построениях и признание Абсолюта как конечного пункта, не подлежащего дальше изменению («Наш паровоз вперёд лети / В Коммуне остановка» пели комсомольцы киевских железнодорожных мастерских в 1918 году, ссылаясь на свой особый «винтовочный путь»). И всё-таки, почему у тех и у других не дальнейшее развитие, а абсолютный финальный пункт? А потому что истинные фанатики видят препятствия во внешнем мире, в других ещё не просветлённых людях, но никак не в себе самих любимых. Серия взрывов устраняет лишних людей, и бороться уже не с кем. И вот здесь оказывается, что процесс борьбы видоизменил «ангелов» в бесов. И оборотной стороной достигнутого рая становится ад. В полном соответствии с поговоркой: «Благими намерениями вымощена дорога в ад». Вековая народная мудрость предостерегает нас от увлечения крайностями, ибо может быть перейдена точка возврата в прежнее состояние: «Заставь дурака Богу молиться, он лоб себе пробьёт».

Возвращение к самому себе, а для общества в приемлемый пункт согласия оказывается тем более проблематичным, чем эффективней были предыдущие взрывы, чем серьёзней проводились в жизнь принципы двузначной логики.

Дело в том, что в рамках двузначной логики, где истине приписано значение единицы, а лжи - нуля, цикл взаимопереходов веры и безверия может быть записан формулой (Ч > не-Ч)?(не-Ч > Ч). Ее ложность можно показать, пользуясь известными правилами логического отрицания, следования (импликации >) и логического умножения (конъюнкции ? ).

Таблица 1

Указанный цикл относится и к астрономической пульсирующей вселенной, и к христианской модели мира, его можно считать и иллюстрацией пословицы “нет худа без добра, а добра - без худа”. В рамках традиционной религиозной морали рассуждение этого же логического типа может иметь вид: «Господь ниспослал за наши грехи бедствия, но мы покаялись, и вот теперь Благо необходимо воспоследует». Нулевой результат логической формулы показывает, что в двузначной логике у нас нет оснований считать указанный цикл истинным.

Однако человек устроен так, что мыслит он в основном категориями двузначной логики (в рамках предыдущего рассуждения «кто не кается - тот плохой и сторонник бедствий»). Таблица 1 показывает, что в рамках той же двоичной логики цикла упадка и возрождения нет и не может быть. И чем полнее мы проведём её принципы в жизнь, тем более полные нули получим. Дурак разобьёт голову навсегда, а общество попадёт в своего рода ад, который, быть может, придворные льстецы окрестят раем. Творцы рыночной экономики в России были движимы благородными целями, но сделали это с такой поспешностью, с такой халтурностью, что отбросили её экономику в начале 90-х годов к натуральному обмену. Развязанная вакханалия преступности, продажность всего и вся, при декларативном возврате к правам человека и религиозным ценностям, позволяет сказать, что ущерб, нанесённый нравственности общества, не поддаётся никакому учёту. Пожалуй, будет достаточно одного факта, что 24 августа 2004 года сотрудник авиакомпании «Сибирь» Николай Коренков за одну тысячу рублей (какой крайне показательный пример рыночной нравственности!) провёл террористок в самолёты Ту-134 и Ту-154 в результате чего 90 человек погибли. Получил он за это полтора года лишения свободы. И, конечно же, в таких условиях, когда общество не в силах ни оградить себя от продажности, ни даже примерно наказать пойманных грешников родственникам жертв обращаться к обычаю кровной мести или остаётся уповать на суд Божий.

Будем надеяться, что точка возврата ещё не пройдена. В «Духовных беседах» Макария Египетского, подвижника IV века подчёркнута трёхсторонность возвращения грешника к нормальному состоянию; «Даже падший человек в силах бороться и противиться греху, хотя и не может обойтись без помощи Божией» [16, с. 247]. Здесь есть истина, принадлежащая Богу, и ложь, соответствующая греху, и неопределённость, в которой пребывает грешный человек, который может справиться со своими слабостями, а может и погибнуть духовно или физически. В жизни цикл упадка и возрождения, отчаяния и надежды оказывается иногда истинным для индивида и общества. Однако исправление системы никак не должно совершаться по правилам двузначной логики («Кто не с нами, тот против нас»). Тогда интересно посмотреть, что происходит в других логических системах, имеющих большее количество значений истинности.

В трехзначной логике Лукасевича к истине и лжи добавляется еще и неопределенность, обозначаемая как 1/2. Здесь следование или импликация определяется матрицей:

Таблица 2

Или следующим правилом: (X > Y) = min (1, 1 -X + Y). Конъюнкция же определяется как минимум значений аргументов Х?Y=min (X, Y), дизъюнкция как их максимум X?Y = max (X, Y). Здесь формула вышеупомянутой пословицы уже не будет тождественно ложной. Пользуясь указанными правилами, получим:

Таблица 3

Как видим, система Лукасевича допускает истинность цикла взаимопереходов противоположностей. Более того, допустимо бесконечное повторение таких циклов. Мир не окончателен, поскольку обладает неопределенностью, отрицание которой есть тоже неопределенность (золотая середина нашей таблицы). Можно также увидеть, что эта система в случае неопределенности не делает абсолютно ложным противоречие, в одном из трех случаев противоречие снова остается неопределенностью. Легко убедиться, что двойное отрицание в логике Лукасевича дает утверждение.

Существует множество многозначных логических систем, но мы остановимся на логике Лукасевича, подчёркивающей огромную роль неопределённости. В самом деле, человек в самом массовом обычном виде всегда посередине, всегда далёк от крайних граней. Он отнюдь не злодей, но и не святой, не ходячий порок, но и не воплощённая добродетель, не альтруист, но и не полный эгоист, не Творец, но и не лишённое творческого начала существо. Более того, в нравственности абсолютная положительная грань представляется недостижимой даже для праведника: «Парадокс состоит в том, что моральное совершенствование не обеспечивает, а затрудняет положительную самооценку, ибо чем выше моральное развитие, тем строже требования к себе» [18, с. 12]. И, как полагает С. Н. Булгаков, это срединное положение, возможность сочетания крайностей - определяющий момент мировой истории. «В судьбах мира существенную роль играет это соединение божественного всемогущества с тварной свободой, допущение участия твари в создании мира» [2, с. 351-352]. Можно говорить о промежуточности человека по всем своим параметрам: нечто среднее между бесом и ангелом, дьяволом и Богом, атеистом и верующим, бесконечностью и конечностью, можно сказать, что в душе человека кипит вечная битва между грешником и святым. Как заметил С. Есенин, «если черти в душе гнездились, значит, ангелы жили в ней» [7, с. 190]. Соединяя крайности в этом стихотворении, поэт близок В. С. Соловьёву, считавшему основой альтруизма чувство жалости, которая универсальна и беспристрастна, и в ней человек доходит до «уподобления Богу», потому что обнимает одинаковым участием всех без различия: и добрых, и «врагов истины», и людей, и демонов, и даже «естество пресмыкающихся» [13, с. 117].

При взаимопереходах от веры к безверию и обратно всегда желательно сохранять момент неопределённости, момент инерции, обеспечивающий постепенное вхождение в другую систему. При этом долг мыслящего человека оставаться скептиком по отношению к общепринятой моде. Прекрасно это выразил Сергей Есенин в стихотворении 1923 года: «Ах! какая смешная потеря! / Много в жизни смешных потерь. / Стыдно мне, что я в бога верил, / Горько мне, что не верю теперь» [7, с. 190]. Выступая против властного ветра, поэт всегда подчёркивает неопределённость в победе общей моды и настаивает на возможности и спасительности цикла греха и покаяния, тьмы и света: «И похабничал я, и скандалил / Для того, чтобы ярче гореть» [Там же]. нравственность религия грешник противоположность

Нравственность всегда предполагает выполнение определённой системы запретов: «не убий», «не укради», «не прелюбодействуй». Религии всех стран и народов чутко реагируют на нарушение данных заповедей, в видя в их нарушениях не только порчу индивида, но и порчу общества, его движение в никуда. Однако, как говорит Дж. Уитроу, «Вообще нет мыслимой совокупности наблюдений, которые могут снабдить нас достаточной информацией о прошлом системы, для того, чтобы мы получили полную информацию о её будущем. Будущее является математической конструкцией, которая может быть изменена наблюдением» [15, с. 377].