В.М. Гессен, анализируя меры непосредственного воздействия на печать, находящиеся в распоряжении цензурной администрации, приходил к выводу, что российское законодательство по данному вопросу обеспечивало неограниченность полномочий администрации и сохраняло «неприкосновенным внезаконный и надзаконный характер административного усмотрения»20.
К.К. Арсеньев указывал на необходимость замены многочисленных «временных правил» о печати законом, призванным «создать почву для законности, т. е. увеличить сумму твердо признанных прав, уменьшить сферу усмотрения, теперь почти безраздельно господствующего над печатью»21. Путь к установлению свободы печати Арсеньев видел в замене административных взысканий за «вредное направление» исключительно судебным преследованием за четко обозначенные в законе правонарушения, а также в установлении строго определенных правил учреждения новых изданий22.
Несмотря на постоянную критику действующего правопорядка, отличительной чертой «Права» в первые годы его существование было отсутствие ярко выраженной партийности: «Не осталось почти ни одного крупного научного или публицистического имени, которое не украсило бы своей работой столбцов газеты», -- подчеркивалось в редакционной статье, посвященной десятилетию издания23. Вплоть до 1904 г. с «Правом» сотрудничали высокопоставленные судебные деятели, ученые сенаторы Н.С. Таганцев и Я.И. Фойницкий, крупные чины Министерства внутренних дел М.А. Лозина-Лозинский, И.М. Страховский, будущий министр юстиции и инициатор дела Бейлиса И.Г. Щегловитов24. На страницах «Права» они соседствовали не только с будущими кадетами, но и с социалистами А.В. Пешехоновым, В.А. Мякотиным. Еще не успев распределиться «между двумя вражескими лагерями -- гонителей и гонимых, -- все охотно отдавали свои силы на служение тем целям, которые наметило “Право”»25. Возможно, именно авторитет сотрудничавших с «Правом» государственных деятелей заставлял цензуру терпимо относиться к изданию.
«Лозунг законности -- знамя борьбы с самодержавием»
Цензурная судьба «Права» складывалась благополучно до 1903 г. Однако, сосредоточив свои усилия «на ограждении законности и на выпячивании все учащавшихся ее нарушений», редакция «Права» все чаще приходила к выводу, что самодержавный режим органически не совместим с законностью. Прямо заявить об этом в легальной печати не было возможности, но критика бюрократического произвола все отчетливее звучала как критика самодержавного режима, а лозунг законности воспринимался как «знамя борьбы с самодержавием»26. Эти перемены не остались не замеченными в Министерстве внутренних дел, и, начиная с 1903 г., газета «Право» трижды получала предупреждения о «вредном направлении» издания.
Поводом для первого предупреждения стала статья В.Д. Набокова «Кишиневская кровавая баня» о еврейском погроме 6--7 апреля 1903 г. Набоков обличал преступное бездействие кишиневских властей и «боевой антисемитизм» некоторых периодических изданий, что, по его мнению, являлось прямым следствием политики самодержавия по сохранению бесправного и угнетенного положения евреев в Российской империи27. И.В. Гессен в своих воспоминаниях ошибочно указывал, что в результате публикации этой статьи «пострадал лишь сам автор», который был уволен с государственной службы, лишен придворного звания камер-юнкера и вынужден был отказаться от «предстоящей блестящей судейской карьеры». Но правительство, пишет Гессен, не решилось наложить цензурную кару на газету из-за того, что «так велико и единодушно было общественное негодование»28. В действительности же предупреждение газете «Право» «ввиду вредного направления» было объявлено 29 апреля 1903 г. (Патрушева (ред.), 2011: 238), и, как требовала того ст. 145 цензурного устава, газета напечатала его текст «во главе первого имеющегося после того выйти в свет» номера 4 мая 1903 г.
Административные взыскания за «вредное направление» устанавливались Уставом о цензуре и печати как альтернатива судебному преследованию за нарушение законов29. В соответствии со ст. 144 Устава министр внутренних дел мог делать предостережения периодическим изданиям и после третьего предостережения приостанавливать выпуск издания на срок до 6 месяцев. Закон, устанавливающий годичный срок для погашения первого предостережения, был принят только в 1901 г30. До этого момента предостережения срока давности не имели и могли действовать годами даже при смене собственника издания или полном обновлении состава редакции, приобретая, по образному выражению В.М. Гессена, характер «неизлечимой болезни, медленно подтачивающей силы больного и неизбежно приближающей его к смерти»31.
Таким образом, предостережение означало, что статья В.Д. Набокова при отсутствии в ней состава преступления вызвала неудовольствие министра внутренних дел. Вредное направление -- это «подозрительный дух издания; это недостаточная благонамеренность редакции; это политическая бестактность, неуместность и несвоевременность той или иной статьи», -- писал В.М. Гессен, подчеркивая абсолютную невозможность выделить объективные признаки вредного направления и ограничить таким образом произвол и усмотрение при назначении административных взысканий32.
Предостережение за вредное направление обозначило оппозиционный характер «Права» и, как уже было сказано выше, стало поводом для увольнения со службы В.Д. Набокова. К концу 1903 г из Министерства юстиции также вынужден был уйти И.В. Гессен. Хотя в Министерстве, как вспоминал Гессен, от него не требовали выбирать между «Правом» и государственной службой, а лишь просили «не колоть глаз» упоминанием в каждом номере его фамилии в составе редакции33.
Следующее столкновение «Права» с цензурой произошло в начале 1904 г. из-за статьи орловского губернского предводителя дворянства, действительного статского советника М.А. Стаховича. В качестве сословного представителя Стахович участвовал в судебном процессе о нанесении полицией смертельных увечий Касамбаю Ибрагимову, направлявшемуся с паломничеством в Мекку34. Стахович был возмущен как самим убийством, так и ходом судебного процесса над убийцами и написал статью об этом деле для «Орловского Вестника», где она была отклонена цензурой. Тогда он попытался разместить ее в бесцензурной столичной печати и сначала предложил в «Санкт-Петербургские Ведомости», а затем передал в «Право»35.
Редакционный комитет «Права» принял решение о публикации статьи Стаховича в первом номере газеты за 1904 г. Но, как вспоминал И.В. Гессен, «прежде чем номер сдан был на почту для рассылки, цензура успела предупредить, что номер будет конфискован, если статья не будет изъята редакцией»36. По ст. 147 Устава о цензуре и печати у цензурного ведомства была возможность конфисковать номер только с одновременным возбуждением судебного преследования против автора и редактора, что давало редакции возможность в рамках судебного процесса доказать, что задержанный номер не содержал в себе ничего противозаконного.
Поэтому на практике задержание осуществлялось через давление на типографию, с которой полиция брала подписку о невыпуске номера без его фактической конфискации37.
После того как редакция приняла решение перенести статью из первого номера во второй, цензурный комитет сообщил, что препятствовать распространению следующего номера не будет, тем не менее газету в случае публикации статьи могут ожидать максимально суровые последствия, вплоть до закрытия. Как свидетельствовал позже В.Д. Набоков, фактически было получено разрешение напечатать статью, но это разрешение носило характер провокации «с целью вызвать этим редакцию на тот шаг, который дал бы основание принять в отношении газеты резкие репрессивные меры»38.
Угроза закрытия газеты была вполне реальной. Ст. 148 Устава о цензуре и печати устанавливала, что если после третьего предостережения министр внутренних дел посчитает нужным не только временно приостановить, но и окончательно запретить издание, то он должен передать этот вопрос на рассмотрение Первого департамента Правительствующего Сената. То есть, во-первых, полный запрет издания мог быть осуществлен только после трех предостережений, во-вторых, решение этого вопроса передавалось Сенату как высшей судебной инстанции. Однако с 1882 г. действовали очередные временные правила, дополнившие ст. 148 Устава примечанием, по которому «вопрос о совершенном прекращении повременных изданий <...> с воспрещением редакторам и издателям оных быть впоследствии редакторами и издателями каких-либо других периодических изданий» передавался на рассмотрение комиссии, состоявшей из министров внутренних дел, народного просвещения, юстиции и обер-прокурора Святейшего Синода39.
Правила 1882 г. не упоминали о предварительных предостережениях, которые должны были быть получены изданием до его полного прекращения, но и не отменяли этого требования. При буквальном толковании следовало признать, что положение 1882 г изменило лишь порядок, но не условия прекращения издания, передав право принимать это решение из ведения судебной власти в лице Сената в руки исполнительной власти. Тем не менее, в административной практике это положение получило расширительное толкование: в большинстве случаев решение о прекращении издания совещанием министров принималось внезапно, без учета количества полученных изданием предостережений40. С 1882 по 1904 г. «Совещание четырех министров» вынесло решения о запрете 18 изданий, при этом в 9 случаях были запрещены издания, до этого не получившие ни одного предостережения и какого-либо иного административного взыскания41. Таким образом, у редакции «Права» были все основания опасаться закрытия газеты, и редакционный комитет решил пожертвовать статьей Стаховича.
Так и не попав в печать в России, текст Стаховича через некоторое время был опубликован в заграничном журнале «Освобождение» с примечанием от главного редактора П.Б. Струве о том, что статья напечатана «без ведома и согласия автора»42. Это уточнение, однако, не помешало главному редактору газеты «Гражданин» князю Мещерскому обвинить Стаховича в нарушении верноподданнической присяги, «в преступном сотрудничестве в революционном издании, враждебно и оскорбительно относящемся к нашему государственному строю»43. Стахович, настаивавший на том, что статью в «Освобождение» он не передавал, обратился в суд с иском о клевете44. Его интересы в качестве адвокатов представляли уже находящийся в зените своей славы Ф.Н. Плевако и только начинавший приобретать известность В.А. Маклаков.
Маклаков вспоминал, что не сразу согласился выступить в процессе, так как сам писал для «Освобождения» без подписи, как и многие представители его круга, поэтому он не хотел давать повод приписывать ему мнение, будто сотрудничество с «Освобождением» можно трактовать как порочащий поступок. Но в итоге он выстроил свою речь в суде вокруг оговорки князя Мещерского о том, что тот не верит, что статья была напечатана без ведома и согласия Стаховича. Маклаков настаивал на том, что именно обвинение Стаховича в том, что он «не только статью в “Освобождение” дал, но и старался это скрыть, прикрываясь ложным заверением Струве», являлось клеветническим45.
Судебные слушания по иску о клевете состоялись 22 ноября 1904 г. Подробный отчет о процессе был опубликован в газете «Право». И.В. Гессен и В.Д. Набоков выступили свидетелями в суде, рассказав об обстоятельствах несостоявшейся публикации в «Праве». Среди прочего на судебном заседании И.В. Гессен сообщил, что 5 апреля 1904 г. в качестве присяжного поверенного посетил по делу своего доверителя министра внутренних дел В.К. Плеве. В конце беседы министр заявил Гессену: «Вы, кажется, редактор «Права»? Вам грозит неприятность, я накануне производства о вас дознания». Плеве был уверен, что статья Стаховича могла попасть в «Освобождение» только по вине редакции «Права». Гессен возразил, что решительно никаких данных обвинять редакцию в небрежности нет. Министр на прощание еще раз сказал, что будет произведено дознание, которое в итоге произведено не было46. Возможно, от уголовного преследования редакторов «Права» спасло то, что Плеве в июне 1904 г. был убит.
Парадоксальным образом наказание по итогам истории с публикацией статьи Стаховича было назначено лишь одному ее участнику -- князю Мещерскому. Он был признан виновным в клевете и приговорен к заключению на военной гауптвахте на две недели47. Но и Мещерский позже был оправдан судом вышестоящей инстанции, который постановил, что князь не намеренно распространял клевету, а добросовестно заблуждался48.
К концу 1904 г., как признавала сама редакция, «Право» перестало фактически быть только специальным юридическим органом. Скрупулезный анализ действующего законодательства был оттеснен на задний план публицистической «борьбой за новое право»49. Угроза предания суду за государственное преступление удерживала сотрудников «Права» от прямого требования отмены самодержавия, «поэтому слово “самодержавие” заменялось “бюрократией”, введение конституционного строя обозначалось словом “реформа” в противоположность “реформам”». Хотя И.В. Гессену после убийства Плеве риск судебной ответственности уже «не представлялся значительным, ввиду явных колебаний правительства»50. Но, как и другие члены редакционного комитета, он предполагал, что газета может быть закрыта в административном порядке по первому подходящему поводу. Таким поводом могла бы стать статья А.В. Пешехонова «Война и отечество». Автор обличал жестокость и бесцельность дальнейшего кровопролития на фоне явных неудач русской армии в войне с Японией, вызванных роковыми ошибками правящей бюрократии, и требовал немедленного заключения мира51. В редакции «Права» было принято решение опубликовать статью, несмотря на то что было известно, что ранее она уже не была пропущена предварительной цензурой в издававшемся Н.Г. Короленко народническом журнале «Русское богатство»52.