Генезис категории «уголовное преследование» в российском уголовном процессе дореформенного периода и эпохи великой судебной реформы
Мария Михайловна Бондарь
Аннотация
Автор на основе анализа источников права Российской империи и произведений российских ученых середины XIX в. изучает историю появления и развития в научной и законодательной лексике категории «уголовное преследование». В статье обосновывается, что близкий по смыслу к этой категории термин «преследовать преступления» получил в России законодательное закрепление еще в 1860 г.
В целях исследования использованной законодателем лексики при регламентации уголовнопроцессуальной деятельности властных субъектов и частных лиц по уголовному делу, соответствующей по своему содержанию и направленности современным представлениям об уголовном преследовании, автор проанализировал Свод законов Российской империи, в том числе Устав уголовного судопроизводства 1864 г. В статье приводятся взгляды ведущих ученых-процессуалистов и представителей юстиции Российской империи на феномен уголовного преследования, иллюстрируется их вклад в развитие категориального аппарата современного уголовно-процессуального учения об уголовном преследовании.
Ключевые слова: уголовное преследование, уголовный иск, изобличение преступника, Устав уголовного судопроизводства, Свод законов Российской империи
Abstract
GENESIS OF THE CATEGORY OF "CRIMINAL PROSECUTION" IN RUSSIAN CRIMINAL PROCEDURE OF THE PRE-REFORM PERIOD AND THE ERA OF THE GREAT JUDICIAL REFORM
Maria Mikhailovna Bondar
Based on the analysis of sources of law of the Russian Empire and works of Russian scientists of the middle of the XIX century the author studies history of the emergence and development of the category of "criminal prosecution" in scientific and legislative lexis. In the article it is substantiated, that close to this category in meaning the term "to prosecute crimes" was recognized (fixed) in legislature in Russia as early as 1860.
In order to research the lexis used by the legislator while regulating the criminal procedural activity of powerful subjects and private citizens in a criminal case, corresponding to its content and orientation to modern understanding related to criminal prosecution, the author analyzed the Code of Laws of the Russian Empire, including the Statute of Criminal Procedure of 1864. Viewpoints of leading scientists in the criminal procedure and representatives of justice of the Russian Empire on the phenomenon of criminal prosecution are given in t he article, as well as their contribution to the development of the categorical apparatus of the modern criminal procedure doctrine related to criminal prosecution is illustrated.
Keywords: criminal prosecution, criminal suit, exposing the criminal, the Statute of Criminal Procedure, the Code of Laws of the Russian Empire
История употребления категории «уголовное преследование» в российской законодательной лексике весьма богата, однако прямому введению в текст нормативных актов данного термина предшествовал период описания иными словами той самой деятельности, которую мы в современных условиях ассоциируем с уголовным преследованием.
Следует согласиться с Р. В. Мазюком, предпринявшим специальное историческое исследование данного вопроса [1]. Он установил, что уже Артикул воинский от 26 апреля 1715 г. содержал терминологию, которая отражает сущность уголовного преследования. В частности, в тексте этого документа шесть раз в различных вариациях упоминается слово «обличен» и один раз слово «ули- чен» См.: Артикул воинский. Утвержденный царем Петром I 26 апреля 1715 г. // Российское законодательство X--XX вв. В 9 т. Т. 4. Законодательство периода становления абсолютизма / отв. ред. А. Г. Маньков. Москва: Юрид. лит., 1986. .
В Своде законов Российской империи, где закреплены Законы уголовные и, в частности, «Законы о судопроизводстве по делам о преступлениях и проступках» (Книга вторая) См.: Свод законов Российской империи. Том пятнадцатый. Законы уголовные. Санкт-Петербург: Изд-во Тип. Второго Отд-ния Собств. Е. И. В. Канцелярии, 1857. 964 с., уголовное преследование как термин не находит регламентации. Тем не менее законодатель использует лексику, описывающую деятельность, именуемую ныне уголовным преследованием. Так, в ст. 42, 64, 67, 68 Книги второй говорится об уголовном иске (здесь и далее курсив наш. -- М. Б.), в ст. 100 описываются основания для вовлечения личности в процесс в случае ее подозрения: «Брать кого- либо для допроса и исследования надлежит только в таком случае, когда улика в преступлении основана на обстоятельствах, возбуждающих сильное подозрение». В этом законодательном акте много внимания уделяется процедуре «следствия» (ст. 2 определяла: «Производство следствия и все меры, оному относящиеся, принадлежат полиции») и гарантиям его объективности (в ст. 165-- 166 говорится о роли прокуроров и стряпчих в обеспечении быстрого и объективного следствия). Кроме того, ст. 102 названного документа закрепила «подвергнуть его уголовному следствию», что явно перекликается со знакомым нам словосочетанием «подвергнуть его уголовному преследованию».
Свод законов уголовных продолжает традицию Артикулов воинских в части использования категории «обличение». Однако мы не согласны с утверждением Р. В. Мазюка, что в Своде законов уголовных (т. ХУ, ст. 882) дается описание следствия со всеми сущностными признаками, показывающими сходство с деятельностью по уголовному преследованию [1]. Автор в данном случае ссылается на работу известного процессуалиста той эпохи В. А. Линовского [2], а не на сам исторический документ. Изучение же собственно светокопий самого акта под названием «Законы о судопроизводстве по делам о преступлениях и проступках» показывает, что ст. 882 посвящена регулированию совершенно иных процессуальных отношений и регламентирует вопросы оценки «показаний лиц, пойманных в противозаконном провозе подлежащих питейному сбору или акцизу питей» Свод законов Российской империи. Том пятнадцатый. Законы уголовные. Книга вторая. Законы о судопроизводстве по делам о преступлениях и проступках. Раздел VII. Санкт-Петербург: Изд-во Тип. Второго Отд-ния Собств. Е. И. В. Канцелярии, 1857. С. 175..
Что же касается нормы, раскрывающей сущность следствия, к которой апеллирует Р. В. Мазюк как к ст. 882, то эта норма открывает главу 1 раздела I анализируемого нами нормативного правового акта и является составной частью ст. 1, определяющей содержание уголовного судопроизводства тех времен: законодательный уголовный преследование процессуальный
«Ст. 1. Производство уголовных дел состоит:
в следствии или в изыскании всех обстоятельств дела или происшествия, составляющего преступление, и в собрании доказательств к открытию и обличению виновного;
в суде, который состоит в поверке следствия, в суждении, по силе доказательств и улик, о вине или невиновности подсудимого и в постановлении приговора по делу;
в исполнении приговора».
Термин «обличен в преступлении» использован в ст. 180, а в ст. 195, посвященной собиранию доказательств, говорится об «улике обвиняемого», что, по сути, означает изобличительную деятел ь- ность. Сходные термины («уличен») использованы в этом акте относительно доказательственной деятельности в суде (ст. 314, 315, 344).
Очевидно, что по причине неразвитости юридической науки в этот период употребление терминологии отличается от современного формата (например, ассоциирование следствия с деятельностью полиции). Но, во всяком случае, приведенные установления регулируют ту самую деятельность, которая в актуальном правопонимании является именно уголовным преследованием.
Справедливости ради стоит подчеркнуть, что за 20 лет до принятия Устава уголовного судопроизводства (далее -- УУС) См.: Устав уголовного судопроизводства от 20 ноября 1864 г. в трудах Я. И. Баршева [3] рассматривались вопросы уголовного преследования, как частного, так и по должности -- с анализом истории этого вопроса. А в 1847 г. была издана работа П. И. Дегая, в которой параграф 59 именовался «О лицах, на коих возложено преследование и исследование преступлений» и проводится «различие между частным обвинением и преследованием по должности, ex officio» [4, с. 47]. Аналогичные научные положения о видах уголовного преследования и их влиянии на историческую форму уголовного процесса можно обнаружить в монографии В. А. Линовского [5].
Принятию УУС, в котором уже регулярно употребляется термин «преследование», предшествовала реформа органов предварительного расследования, ознаменовавшаяся подписанием 8 июня 1860 г. трех значимых указов Александра II, два из которых касались регламентации деятельности судебных следователей, а третий -- организации осуществления дознания полицией. «Учреждение Судебных Следователей» от 8 июня 1860 г. в ст. 9 закрепляло основные компоненты следственной деятельности: «К обязанности Судебных следователей относятся все дальнейшие следственные действия, необходимые для того, чтобы изыскать, получить и сохранить все те сведения и доказательства, которые нужны суду для произнесения правильного приговора и о лицах, обвиняемых в совершении преступления или проступка» Учреждение Судебных Следователей: именной указ, данный Правительствующему Сенату 8 июня 1860 г. // Полное собрание законов Российской империи. Второе собрание (1825--1881). Т. 35. 1860. С. 713. . «Наказ Судебным Следователям» от 8 июня 1860 г. в ст. 7--11 регламентирует начало и порядок производства следствия («исследования преступлений»), определяет сущность следствия и способы его осуществления: «Исследование происшествия, заключающего в себе преступление или проступок, для приведения в известность свойства и признаков преступления и для открытия виновного, производится преимущественно посредством осмотров, обысков и выемок, и через расспросы всякого, кто может иметь сведения о преступлении или проступке» Наказ Судебным Следователям 8 июня 1860 г. // Полное собрание законов Российской империи. Второе собрание (1825--1881). Т. 35.. Как видим, эти нормы раскрывают правовую природу уголовно-процессуальной деятельности следователя в контексте современного понимания уголовного преследования.
А в ст. 11 «Наказа полиции о производстве дознания по происшествиям, могущим заключать в себе преступление или проступок» от 8 июня 1860 г. говорится о том, что «Полиция, преследуя преступления по горячим следам, имеет право в случаях, нетерпящих отлагательства» применять к уклоняющимся от следствия преступникам ряд мер пресечения по своему усмотрению Наказ полиции о производстве дознания по происшествиям, могущим заключать в себе преступление или проступок от 8 июня 1860 г. // Полное собрание законов Российской империи. Второе собрание (1825--1881). Т. 35..
Непосредственно в ключевом нормативноправовом акте Великой Судебной реформы 1864 г., регулирующем уголовное судопроизводство (УУС), термин «преследование» встречается 30 раз, где употребляется, прежде всего, в форме «судебное преследование» -- ст. 1, 2, 5, 16, 17, 18, 27, 356, 782, 1001, 1043, 1130, 1219--1222, 1243; «преследование без жалоб частных лиц» («независимо от жалоб частных лиц»), «преследование в частном порядке -- ст. 42, 49, 511; «преследование прокурорской властью» -- ст. 479, 511, 893; «уголовное преследование» -- ст. 529, 542, 772.
В этом законе можно найти и использование словосочетания «уголовный иск» в контексте начала производства по делам, возбуждаемым не иначе как на основании жалобы потерпевшего, -- «возбуждение уголовного иска» (ст. 5 УУС). В статье 593 УУС данный термин применяется для обозначения притязаний потерпевшей стороны перед судом: «Неприбытие в суд частного обвинителя или его поверенного без законных на то причин признается отречением от уголовного иска и имеет последствием прекращение дела». Следует согласиться с Р. В. Мазюком в том, что «понятие „уголовный иск“ использовалось в УУС 1864 г. исключительно в случаях, предусматривающих реализацию частного начала в уголовном судопроизводстве по делам частного и частно-публичного обвинения» [1, с. 14].
В тексте УУС употреблялись и интересующие нас с точки зрения проблематики настоящей статьи термины, пришедшие из Свода законов Российской империи -- из «Законов о судопроизводстве по делам о преступлениях и проступках»:
«изобличение» (ст. 21, 24, 771, 963) в смысле обвинения на основе доказательств совершения преступления;
«обличение» (ст. 3, 4, 5, 696) в смысле доказывания вины обвиняемого перед судом;
«улики» (ст. 298, 421, 520, 739, 797) в смысле доказательств, подтверждающих вину обвиняемого;
«улика» в значении «изобличение» -- «служить к обнаружению преступления и к улике преступника» (ст. 371).
Встречается три раза оборот «обстоятельства, уличающие обвиняемого» (ст. ст. 265, 666, 739), а также «вопросы, уличающие его самого» (ст. 772). И здесь мы должны возразить Р. В. Мазюку в связи с неточностью его интерпретации смысла конструкции, заложенной в ст. 772, когда он утверждал, что во всех четырех случаях использования слова «уличающие» «оно всегда употреблялось в конструкции „обстоятельства, уличающие" обвиняемого (подсудимого)» [1, с. 26]. В последнем случае речь идет не об обстоятельствах как познанных фрагментах действительности, относящихся к криминальному событию, а исключительно о вопросах, на которые вправе не отвечать свидетель (в контексте привилегии против самообличения).
Вызывает также несогласие его вывод, «что понятие „изобличение" не носило обвинительного характера (доказывание только виновности); „изобличение" подразумевало установление всех обстоятельств, подлежащих доказыванию» [1, с. 27]. Анализ контекста, в который интегрировано слово «изобличение», показывает, что данное слово, произошедшее от термина «обличать» (процесс, длящееся действие по предоставлению доказательств вины) путем добавления префикса «из-», означающего в русском языке исчерпанность дей- ствия, приобретает иную смысловую нагрузку -- как завершенный в судебном порядке процесс доказывания вины (например: «если он изобличен в убийстве» -- ч. 2 ст. 963).
Использование данных терминов в смысле «доказывание» в большей степени просматривается при оперировании законодателем термином «обличение» -- в смысле процесса представления суду доказательств (ст. 3, 4, 5), и то в одном случае это слово означало именно доказывание обвинительного характера: «Вещественные доказательства, могущие служить к обнаружению преступления или же к обличению или к оправданию подсудимого» (ст. 696).
Тем не менее справедливости ради следует согласиться с тезисом Р. В. Мазюка, что приведенные выше термины использованы законодателем в УУС именно для регламентации доказательственной деятельности [1], хоть она носит и обвинительный уклон, что мы продемонстрировали выше.
Итак, мы видим, что в УУС выделялось наряду с нейтральным названием «уголовное преследо- вание» По мнению Р. В. Мазюка, «термин „уголовное преследование" являлся более узким по значению, чем термин „судебное преследование", и включал в себя только предъявление и поддержание обвинения в суде» [1, с. 28]. еще и преследование судебное, подразумевающее действия суда по преданию обвиняемых суду, разрешению уголовных дел, а также процессуальную деятельность публичных субъектов (прокуроров, товарищей прокуроров -- ст. 5 УУС) в связи с изобличением обвиняемого (подозреваемого).
Возникает вопрос о реализации судебного преследования в деятельности судебных следователей, которых Р. В. Мазюк также относит к субъектам, осуществляющим «судебное преследование» [1, с. 18]. Сопоставление текста статей УУС, посвященных судебному преследованию, с нормами, регламентирующими процессуальную деятельность судебного следователя, показывает, что эти законоустановления не «пересекаются» друг с другом: ни разу «судебное преследование» не упомянуто в связи с судебными следователями. Означает ли это, что вывод Р. В. Мазюка в этой части ошибочный? Думается, нет. Полагаем, идейную основу для формулирования данного вывода указанный автор черпал не в буквальном толковании конкретных предписаний УУС, а в сущности следственной власти. И здесь уместно процитировать С. А. Шейфера, который констатировал, что «следственная власть представляла собой специфическое средоточие между властью судебной, т. е. проверкой обвинения, выдвинутого прокуратурой и властью обвинительной, состоящей в обнаружении преступлений и преследовании виновных. Учитывая значимость каждой из этих составляющих, Вл. Случевский считал возможным именовать власть следователя следственно-судебной, что, на наш взгляд, точно выражает содержание этой власти, демонстрируя органическое единство различных направлений ее реализации» [6].