Северо-Кавказский федеральный университет
Геопоэтика новейшей отечественной литературы: опыты художественного освоения городского пространства
Иванова И.Н., д. филол. н., доцент
Аннотация
Статья посвящена проблемам геопоэтики современного художественного текста в отечественной прозе последних нескольких лет. Автор актуализирует одну из многочисленных современных интерпретаций понятия "геопоэтика" и рассматривает несколько моделей геопоэтического освоения города как особого типа пространства, предлагаемых писателями как уникальный личный культурно-психологический и эстетический опыт.
Ключевые слова т фразы: современный литературный процесс; новейшая отечественная литература; геопоэтика; гуманитарная география; метагеография; пространство.
The article touches on the problems of geo-poetics of a modern literary text in the domestic prose of the past few years. The author actualizes one of the numerous modern interpretations of the conception “geo-poetics” and examines some models of geopoetical adoption of a city as a special type of space introduced by the writers as a unique personal cultural-psychological and esthetic experience.
Key words and phrases: modern literary process; modern domestic literature; geo-poetics; humanitarian geography; metageography; space.
геопоэтика освоение город проза
Основное содержание исследования
Новейшая отечественная литература (автор имеет в виду литературу последнего десятилетия - с середины так называемых "нулевых" до текущего 2015 года) обладает одним весьма интересным свойством: ее не всегда можно изучать традиционными литературоведческими методами. В известном смысле можно утверждать, что она все менее связана с классической традицией и классическим представлением о литературе (или же связана с ними как раз нетрадиционными способами, благодаря якобы преодоленному, но в действительности растворившемуся в ней постмодернизму). Литературное произведение все больше становится чемто вроде литературного проекта (иногда нескрываемого коммерческого, но это уже предмет отдельного исследования) или личным авторским экспериментом, что по-новому ставит проблему художественности, документальности, психологизма и заставляет современного литературоведа искать новые подходы к изучению подобных текстов. И если традиционная парадигма литературоведческого исследования давно и плодотворно пересекается с историей, философией, психологией, социологией, политологией, культурологией и т.д., то сочетание научных миров литературоведения и географии все еще кажется чем-то странным и необычным - настолько, казалось бы, различаются их предметные области.
В современном культурном пространстве России одним из основных и наиболее перспективных направлений в гуманитарной области является, на наш взгляд, геопоэтика и связанные с нею области научного поиска: гуманитарная география, метагеография (Д. Замятин), "метафизика ландшафта" (В. Подорога) и даже "география смысла жизни" (В. Ерофеев). Можно говорить о складывающемся междисциплинарном исследовательском поле, где в активном диалоге пребывают геополитика, туризм (в первую очередь внутренний), экономика (брендинг территорий), рекламная индустрия, этнография, культурология, "обновленная" география и, конечно, художественная литература и литературоведение.
Предметом геопоэтики, строго говоря, должно считаться воплощение образа некоего пространства в тексте, преимущественно художественном, хотя существуют и другие - и многочисленные - интерпретации этого понятия, сравнительный анализ которых не входит в нашу задачу. Необходимо только заметить, что речь не идет лишь о типичном литературоведческом исследовании локального (регионального) текста, имеющем давнюю традицию и целые научные школы, посвященные, например, московскому тексту, петербургскому тексту, пермскому, кавказскому, сибирскому и прочим локальным текстам. Широко понимаемая геопоэтика как явление, конечно, гораздо старше самого понятия, и в русской литературе ее генезис вполне можно возвести, например, к "Путешествию из Петербурга в Москву" Александра Радищева или даже к первому русскому травелогу - "Хожению за три моря" Афанасия Никитина. Кстати, оба названных текста имеют принципиально важную для геопоэтики в нашем смысле особенность - они личностно уникальны, отражают точку зрения и индивидуальность автора-наблюдателя. Легко представить путешествие из Петербурга в Москву, например, преданного Екатерине важного сановника, который бы - причем искренне - заметил и актуализировал в тех же точках пространства совсем иные явления и описал иные впечатления, материал для которых явно был. Вполне очевидно, что получилась бы совсем другая книга, и дело здесь не только в политической ангажированности или оппозиционности - просто другая оптика дала бы иную картину.
Автору данной статьи наиболее близка точка зрения Д.Н. Замятина, определяющего геопоэтику как "некий аутопойэсис земного пространства, то есть - видение себя внутри пространства. Ощущение себя не просто внутри некоего места, но попытка войти в какое-то пространство, ощутить свою творческую точку в этом пространстве. В этом смысле, геопоэтика для меня всегда - интровертный проект. То есть всегда это попытка сделать пространство внутренним" (курсив автора - И. И.) [3, с.154-155]. Акцентируется именно антропологический аспект пространства, вписывание себя (путешественника, наблюдателя, исследователя, автора текста) в это пространство. Результатом такого эксперимента (в том числе эстетического) будет уникальное событие, что-то вроде хайдеггеровского Здесь-бытия, но с более выраженным "географизмом", - экзистенциальное событие-переживание, воплотившееся в тексте. Предлагаемое Д. Замятиным определение геопоэтики рассчитано в первую очередь на заинтересованного путешественника - в лучшем и высоком смысле этого слова. Если же этот путешественник еще и способен быть автором художественного текста о своем уникальном опыте - геопоэтическое личное событие становится поэтическим и как таковое может быть предметом литературоведческой рефлексии.
В новейшей отечественной литературе существует немало замечательных произведений, интересных для геопоэтического исследователя "регионального текста". Так, огромный и разнообразный материал для геопоэтического литературоведения предлагает современная уральская проза, особенно А. Иванов, демонстрирующий читателю широкий спектр возможностей геопоэтики как метода создания художественного текста (классические романы "Сердце Пармы…" и "Золото бунта…", романы на современном материале, но тоже уральские "Географ глобус пропил" и "Блуда и МУДО") и как метода освоения, исследования территории (проект "Хребет России", "Message: Чусовая", "Ёбург"). Интересна новая северная проза, в первую очередь рассказы Д. Новикова, восходящие к классической малой прозе Ю. Казакова и "отцов-основателей" северного русского текста Б. Шергина и С. Писахова. Нельзя не отметить замечательный роман В. Авченко "Правый руль" (и единственный в своем роде словарь "Глобус Владивостока") - абсолютно геопоэтическое исследование ментальности, культуры, экономики и быта Владивостока и написанный тем же В. Авченко в соавторстве с И. Лагутенко роман-антиутопию "Владивосток 3000". Во всех названных выше текстах очень силен субъективный, личностный момент, и, конечно, основная завораживающая читателя субстанция, превращающая уникальный авторский опыт во всеобщее достояние - любовь к малой родине и желание ею поделиться посредством создания художественного текста.
Хотелось бы выделить три таких произведения, необычных по авторской оптике, очень разных по своим задачам и художественной ценности, но объединенных общим стремлением авторов создать индивидуальную модель геопоэтического освоения города как особого типа пространства. Это "Петербург как предчувствие. Шестнадцать месяцев романа с городом. Маленькая история большого приключения" Д. Макаровой, "Описание города" Д. Данилова и "Квартал" Д. Быкова. Три эксперимента - события в жанре "я-город": не "я и город", не "я в городе", скорее "город во мне". Иногда больше "я", иногда - города, и почти всегда читатель ощущает "сопротивление материала": уникальный опыт переживания города-как-события личной жизни словно не желает становиться всеобщим достоянием, растворяется в деталях и подробностях, которыми изобилуют все три текста.
В качестве предмета геопоэтического исследования могут выступать разнообразные природные и культурные объекты, являющиеся принадлежностью различных природных или культурных систем. Это может быть, например, отдельный регион или страна в целом, горная система, озеро или река, церковь, город, деревня, роща, луг, мыс или остров и т.п. Но нельзя не заметить, что чаще всего местом уникальной встречисобытия человека и геопоэтического объекта становится город, поскольку это пространство по преимуществу человеческое и множественностью живущих в нем и посещающих его людей бросающее вызов каждому из них: что я такое именно для тебя, что можешь ты понять и оценить во мне?
"Ценность и конечный смысл путешествия - в его развивающем воздействии на самого путешественника" [5, с.58], и подтверждение этому читатель находит во всех трех книгах. Так, в книге Д. Макаровой "Петербург как предчувствие…" запечатлен уникальный опыт встречи-присвоения города мечты и пребывания в нем автора - молодой девушки, способной не только к ежедневному восхищению и "впитыванию" культурных ценностей, но и к эстетическому освоению Петербурга. Рассказ автора-героини сопровождается комментариями супруга, разбавляющего чрезмерный восторг ("чудесный", "великолепный", "прекрасный", "восхитительный" на каждой странице) и вносящего иную субъективную интонацию. В авторских рисунках, сопровождающих повествование, герои всегда маленькие в городском пейзаже, но неизбежно присутствуют "в кадре", определяя направление читательского взгляда и, как в традиционной китайской живописи, не давая забыть, что точка отсчета - человек, причем именно вот этот.
В книге Д. Макаровой, которой удалось не слишком заслонить город собой, но в то же время показать свой индивидуальный Петербург, северная столица изображена как город воплощения личной мечты. Эта мечта, конечно, создается не исключительно воображением, но хорошим знанием уже существующего петербургского текста, петербургского мифа. Заметное авторское добавление к этому мифу - постоянная апелляция к фильму "Питер FM", хотя это скорее принадлежность поколения, чем собственно индивидуальное. К "поколенческому" можно отнести и подробное описание ужинов молодых супругов (что-то от моды на фотографирование и выкладывание в Сеть еды), которое могло бы раздражать читателя, если бы не описывалось с той же трогательной и радостной интонацией, что и прогулки по площадям и проспектам. Жанр книги обозначен автором как "роман с городом", и эта установка эмоционально окрашивает повествование, предельно акцентируя лирическое, "любовное" начало (в отличие от книг Быкова и Данилова). "Невозможно любить город, как живого человека, но с Питером получилось исключение из правил. Я мечтала о нем и видела во сне. Я любила Петербург до восторга, рвущего нервы" [4, с.5].
Разумеется, авторское видение Петербурга подчинено большому геопоэтическому мифу о городе и определяется им, однако мифология культурной столицы иллюстрируется забавными типично петербургскими сценками, подсмотренными лично автором. Это диалог у памятника Пушкину, когда интеллигентный мужчина просит слишком бойких дамочек говорить тише, потому что из-за них не слышно, как разговаривает Пушкин. Это прелестная сценка в Юсуповском саду, разговор малыша трех-четырех лет с отцом: "Послушай, папа, было бы неплохо, если бы мы смогли достать вон те яблоки. - Да, неплохо, малыш, но, к сожалению, не сегодня" [Там же, с. 203]. Это эпизод в книжном магазине, когда бомж покупает недешевую книгу об истории Петербурга, причем охранник магазина вежливо проводит его к кассе вне очереди. Автор восхищен тем, что человек, может быть, не имеющий денег на еду, тратит их на дорогую книгу о Петербурге.
"Респект и уважение этому человеку. И этому городу, конечно, тоже" [Там же, с.144].
Город "провоцирует" своих обитателей на геопоэтические зарисовки. Такова, например, остроумная классификация питерских обывателей или миниатюра о петербургских островах, встречу с которыми радостно предвкушает автор, - Каменный, Елагин, Крестовский… "Петербург - город островов, и эта особенность завораживает. Остров в моем понимании - нечто интригующее, я убеждена в этом с детства. Взять хотя бы любимые детские книги - “Остров сокровищ” или “Таинственный остров”: кажется, что на участке суши, со всех сторон окруженном водой, всегда происходят интересные приключения и сплетается интересный сюжет" [Там же, с.99].
Петербург Макаровой - не просто "мой", но это Петербург, увиденный уральцем, что придает повествованию дополнительные геопоэтические коннотации. Урал присутствует в сознании героев и служит некоей точкой отчета (Урал - пространство дома, Питер - праздника, он не может и не должен стать домом, в финале герои возвращаются на Урал). В Петербурге другое небо - "низкое и оттого уютное, словно накрывает все вокруг светло-серым колпаком" [Там же, с.9]. Автора восхищают дороги Петербурга ? не столько сами по себе, сколько в сравнении с тем, что принято называть дорогами на Урале. И даже для сравнения петербургской окраины (отнюдь не прекрасной даже в глазах восторженного автора) с центром города неожиданно привлекается Нижний Тагил. Общее ощущение уральца (человека, живущего на границе континентов, о чем ему постоянно напоминают) от Петербурга: "Это уже Европа!.". Подводя итоги своего "романа с городом", в "Заключении" автор делает, может быть, неожиданный вывод о результате своего шестнадцатимесячного "путешествия": "Раздвинули границы". Посетив фотовыставку "Мир глазами россиян" и увидев пейзажи Калифорнии, Исландии, Арктики, Сиднея, проникнувшись ощущением граждан мира, ребята приобретают новый взгляд на мир, возможность новых точек отсчета, включающих их в большой географический и геокультурный контекст, - возможность, подаренную Петербургом. Эксперимент завершился, однако вынужденное возвращение герои воспринимают не как поражение, но как успех: опыт расширения географического сознания, приобретения новых навыков общения, обогащение профессионального багажа (жизнь и работа в городе - не турпоездка). Авторы по личным обстоятельствам не стали петербуржцами, но пережили экзистенциальный опыт погружения в город, почувствовали, что Петербург изменил их самих и их представления о мире. Поэтому, кстати, герои называют его Питер - ласковое, даже интимное имя города, на которое, как чувствуют молодые ребята с Урала, они теперь имеют право. "И потому я бесконечно благодарна ему. Он дал нам столько, сколько нам и не снилось. Он подарил нам себя и новый взгляд на мир" [Там же, с.6].