Иную модель геопоэтического освоения городского пространства предлагает в своем романе "Описание города" Дмитрий Данилов. Сама книга мало напоминает роман, это скорее экзистенциально-художественный эксперимент: автор каждый месяц на один-два дня в течение года приезжает в некий город с целью абсолютно геопоэтической - "чужой город сделать “своим”, вжиться в него, полюбить" [2, с.4]. Выбранный для эксперимента город должен соответствовать нескольким авторским требованиям. Не слишком маленький, но и не очень большой, не дальше ночи на поезде от Москвы, наличие реки, промышленности и желательно спортивного клуба, отсутствие толп туристов и множества "достопримечательностей", но там все-таки должно быть нечто, представляющее интерес лично для автора. Характерно, что этим "чем-нибудь" оказывается разрушенный дом некоего писателя, очень интересующего автора (Леонида Добычина, имени которого, как и прямого названия всех городских реалий, как и названия самого города - Брянска - автор так и не упоминает).
Данилов играет с читателем в "угадайку": вместо того, чтобы просто назвать гостиницу, он сообщает, что ее название совпадает с названием крупного города на Украине. Так же он говорит о названиях улиц: "образовано от названия одного из месяцев, ну вот, например, Январская улица или Февральская, <…> только не Январская и не Февральская" [Там же, с.15]. Главная же улица "названа именем очень известного человека, который в своей жизни совершил дикое количество немыслимых, почти непредставимых злодейств" [Там же, с.16]. Автор не описывает известных "достопримечательностей", ему интересно другое: опыт абсолютного погружения в жизнь города, здешние проблемы и детали быта, местную прессу, наблюдение за повседневным существованием горожан. Его внимание привлекает, например, избушка на склоне оврага: удивительно, как там что-нибудь может расти, разве дождь не смывает эту картошку или морковку? Ему интересна пожилая женщина с сумками, живущая в этой избушке: кто она, о чем думает, как странно, что она не представляет, что стала предметом наблюдения московского писателя и даже героиней его книги. С большим интересом он описывает диалог местных продавщиц, одной из которых выплатили отпускные в размере двенадцати тысяч, причем по равнодушному тону невозможно понять, много это или мало, и автор-москвич чувствует себя почти инопланетянином и видит, что не ориентируется в здешней системе координат вообще. Данилов отказывается от любого описания "достопримечательностей", например, от передачи читателю впечатлений от посещения монастыря, зато с упоением описывает сценки из местного быта: ссору юных влюбленных, скамейку с двумя полными женщинами (заметим вполне политкорректное "полные", а не высокомерное "толстые"). "Два мужика расположились на траве. Они обсуждают пиво и водку, особенности употребления пива и водки по отдельности и вместе, а также последствия такого употребления. У одного мужика “г” фрикативная, как и у многих жителей описываемого города. У другого - обычная, взрывная" [Там же, с.131]. В тех случаях, когда "достопримечательности" все же попадают в авторский объектив, они воспринимаются весьма субъективно и не без иронии, как в краеведческом музее: "Кроманьонец своим обликом не особо отличается от наших современников, злоупотребляющих тяжелым физическим трудом в сочетании с интенсивным употреблением алкоголя" [Там же, с.87].
Автор (он же главный герой) посещает хоккейный матч, затем подробно излагает содержание местных газет. Он подробно описывает "долгое тупое лежание в гостиничном номере перед телевизором, долгий тупой просмотр тупых телевизионных программ, и так до поздней ночи, страсть уныния - лютая штука" [Там же, с.54]. Последнее замечание, кстати, проливает свет на первоначальный экстравагантный замысел автора-героя: описываемый им эксперимент - еще и попытка вырваться из-под власти этой пагубной страсти, представленной читателю не как "модная" депрессия, а как библейский смертный грех. Видимо, не все благополучно у героя, если он задумал подобный опыт.
Осваивая город, автор-герой отнюдь не пытается, как турист, выбирать "интересное", ему интересно как раз то, к чему равнодушны любители "достопримечательностей". Его опыт освоения-присвоения - это скорее смена экзистенциальных состояний, от "уныния" и скуки до сомнамбулического погружения в себя или "тихого оцепенения", долгого неподвижного наблюдения за мелочами. Его завораживает ожидание электрички, как в детстве, когда восприятие времени было иным, потому что иной была степень свободы и возможность этим свободным временем с интересом распоряжаться: "Встретить электричку. Просто так. Посмотреть…" [Там же, с.31]. Он подробно, как в фильмах Тарковского, показывает читателю дорогу, никакими особенными пейзажами или красотами не примечательную, просто "долгую и какую-то странно прекрасную поездку" через весь город. И даже ритм фразы Данилова медленно-тягучий, даже усыпляющий, скучный маршрут описывается путем столь же скучного перечисления объектов, определяющих маршрут героя: вначале по такой-то улице, затем вдоль реки, минуя вокзал, затем снова по очень длинной дороге "мимо заросшей лесом темной пустоты". Дорога та же, что и вчера, но какая-то другая, будто уже уводящая из конкретного мира, размывающая его контуры. Зарисовки Данилова фактически "ни о чем", но они обладают каким-то странным обаянием, возможно, обаянием узнавания, поскольку жизненный опыт пространственных перемещений почти любого россиянина непременно содержит нечто подобное: "Автобус ехал мимо непонятно чего. Нет, серьезно. Это не для красного словца. Действительно автобус ехал мимо хрен знает чего. Не жилой район с жилыми домами. И не промзона с заводами, и не сельская местность" [Там же, с.99]. Данилов мастерски описывает дорогу - не как путь из точки А в точку В, а как экзистенциальный феномен погружения в некую особую, промежуточную реальность, когда человек выключен из привычного быта и еще не включен в другую повседневность. "Такие короткие путешествия, в которых толком ничего не видишь, почему-то бывают очень приятными, как, например, январская поездка на вечерней электричке… тогда за окнами вообще ничего не было видно, кроме темноты, а все равно как-то хорошо, трудно объяснить этот феномен" [Там же, с.50].
Такой подход дарит неожиданные открытия и подарки. Именно в этом почти лишенном "достопримечательностей" городе автор делает одну из лучших своих фотографий - всего-навсего опор пешеходного моста с колесами цистерн, проезжающих мимо, но в этом снимке удалось уловить "какую-то завораживающую геометрию в тревожном мертвенном свете станционных прожекторов" [Там же, с.34]. Таинственным образом этот фантастический снимок исчезает из фотоаппарата, но связанный с ним момент переживания красоты, гармонии и смысла - единственный момент для единственного человека на маленькой железнодорожной станции - останется с автором навсегда, как и переживаемая им "железнодорожность" [Там же, с.113].
Эксперимент завершился успешно. "Удалось полюбить этот, прямо скажем, не самый веселый и красивый город на Земле, потому что побывать в городе двенадцать раз в течение года и так и не полюбить его - для этого надо быть какой-то совсем уж запредельной, безупречной, кристально-стальной сволочью. Да, удалось полюбить этот город. И описать его" [Там же, с.253]. Правда, последние слова романа демонстрируют намерение автора никогда сюда не возвращаться, но это вполне объяснимо: подобный эксперимент нельзя повторить - ни с тем же городом, ни даже с другим, просто потому, что обаяние такого приключения как раз и заключается в этой невозможности.
Еще одна модель освоения пространства, в первую очередь городского, представлена в оригинальной книге Д. Быкова "Квартал". Жанр книги - балансирующий на грани пародии на популярные психологические тесты, тренинги, семинары и т.п., квест-дневник, где читатель вместе с автором должен пройти расписанную по дням программу внутреннего освобождения и самосовершенствования. Эта программа строится на принципах геопоэтического освоения городского пространства - прежде всего родного Квартала, где живет читатель. Квартал этот уникален: это не просто "ваша улица от перекрестка до перекрестка, квадрат, ограниченный двумя улицами и двумя переулками, со всеми кафе, магазинами, тайными ходами и скверами, которые там расположены" [1, с.23], но непременно личностно освоенный, субъективно окрашенный, что должны отражать данные читателем названия, например, Квадрат счастья, точка опасности или скуки, улица, где приходят хорошие мысли, "недоступная точка", "место, которое изменилось сильнее всего" и т.п. Быков демонстрирует собственную геопоэтическую субъективность, обучая читателя технологии конструирования воспоминаний. Так, детство автора, жившего тогда на самой окраине Москвы, заставляет его фантазировать и представлять за домами настоящий порт, море, корабли, и даже особый "небесный флот" [Там же, с.21]. Заметим, что это советское детство читающего мальчика, романтика по определению, и вряд ли эти мечты, по-своему раздвигающие пространство обычной московской многоэтажки до горизонта и за горизонт, разделит современный подросток, ровесник того мальчика. Однако морской мотив, заданный когда-то автору обстоятельствами городской географии его собственной жизни, поддерживается всей книгой и передается как направление читателю, путь которого на последней странице игры должен завершиться на берегу моря. По мнению Быкова, "вредно всю жизнь жить в одном районе, где никогда не отделаешься от себя прежнего", но, с другой стороны, этот район должен служить своеобразной точкой отсчета, матрицей будущих геопоэтических экспериментов личности. Ведь, расширяя собственную географию, нельзя не столкнуться с тем, что многие известные туристические места мира необратимо испорчены пошляками. "А на эту вашу улицу они не приедут никогда, и это гораздо более настоящий Париж, чем тот, в который вы рано или поздно попадете. Или уже попали - и все поняли" [Там же, с.24]. Имеет значение не столько культурная ценность объектов твоей географии, сколько глубина и осмысленность ее переживания.