Свою роль в ожидании внезапного нападения Германии играл и опыт осмысления событий начала Первой мировой войны. Германский план наступления в Бельгии летом 1914 года строился на идее о жизненной необходимости захвата Льежа до того, как его фортификационные сооружения будут приведены в полную боевую готовность. Основным средством осуществления этого замысла было наступление на Льеж практически в момент объявления войны (Van Evera 1999: 209). Иными словами, фактор внезапности и связанная с ним секретность военных приготовлений, о которых были слабо осведомлены даже германские политики, лежал в основе военных замыслов Германии в 1914 году. Возможность повторения внезапной германской атаки вызывала опасения у французских военных.
Третья группа причин, объяснявших, почему французские военные так опасались неожиданной германской атаки, состояла в их представлениях о том, кто такие немцы и чего от них стоит ожидать. Лорд Килмарнок, британский представитель в Межсоюзнической высокой комиссии в Рейнской области, хорошо уловил общее настроение: «Большое количество французов, особенно в военных кругах, убеждены в том, что новая война возможна, если не неизбежна. Те из них, кто находится на оккупированных территориях (в Рейнской области. - И. М.), являются частыми свидетелями инцидентов, которые демонстрируют им, что немец не изменился» (DBFP 1970: 422). Как отмечал анонимный французский военный в обзоре о разоружении Германии в 1919 году, «безопасность нашей страны не может быть основана на (пустых) надеждах» - «так называемая демократическая Германия» хочет разоружаться не больше, чем прусская армия в 1808 году (цит. по: Jackson 2004: 9).
Другим важнейшим тезисом французских военных была мысль о том, что лучшим средством «общения» с немцами является сила. Французский политик А. Тардье выражал далеко не только свое мнение, когда настаивал в 1921 году: Германия понимает только силу (Тардье 1943: 107). Убеждение в неизменности немца, которому нельзя доверять и который понимает только силу, - своеобразное клише, распространенное среди военных. Как говорил маршал Фош в интервью «Таймс» в апреле 1919 г., «национальный характер немцев не изменится в течение четырех лет. И через 50 лет они останутся такими же, что и сегодня» (цит. по: Ллойд Джордж 2009: 34).
Опыт общения с французскими военными в 1920-е годы, в том числе с оккупационными войсками на Рейне, накладывал свой отпечаток и на то, как молодые немцы начинали воспринимать французов. К. Фрицше, летчик люфтваффе во Второй мировой войне, вспоминал: «Еще до того, как пойти в школу, мы знали, что Версальский договор был позором для немецкого народа; что союзники навязанными нам репарациями уничтожили нашу экономику; что они отняли у нас почти 15 % территории; что наши вооруженные силы могли иметь в своем составе только 100 тысяч человек и не имели права содержать тяжелые орудия, танки и боевые самолеты. Мы знали, кто был кровным врагом Германии - французы…» (Фрицше 2009: 7-8). Иными словами, взаимоотношения французских военных и немцев характеризовались классическим «зеркальным восприятием» - ситуацией, при которой «антагонисты наделяют друг друга одинаковыми “демоническими” характеристиками» (Evans, Newnham 1998: 329).
Психологические стереотипы французских военных по отношению к немцам были не последним фактором в выработке их представления о наиболее надежном средстве обеспечения безопасности Франции, а именно - постоянном поддержании подавляющего военного превосходства над Германией (Jackson 2004: 8). Любые действия, могущие поколебать это превосходство, также воспринимались как угроза.
Нарушение Германией ограничений по вооружениям и подготовка населения к будущей войне
Не меньшую тревогу, чем ожидание нападения германской армии, вызывали действия Германии, интерпретируемые французскими военными как нарушения ограничений по ее вооружениям. Безусловно, подобные нарушения имели место. Одним из ярких проявлений было военное сотрудничество с Советской Россией, затем СССР, о котором историки активно пишут в последние годы (Горлов 2001; Кантор 2009) и которое было известно французским военным в 1920-е годы (см. выступление военного министра Лефевра в Палате депутатов в 1920 году в: Le Congres… 1964: 71). Однако далеко не все факты, которые французские военные интерпретировали как действия Германии по приобретению запрещенных вооружений и наращиванию своего военного потенциала, были столь уж однозначны.
Хорошим примером в данном случае является отношение французских военных к развитию гражданской авиации в Германии. В целом они рассматривали это как потенциальную угрозу безопасности Франции. Идея основывалась на ряде допущений, которые разделялись далеко не всеми военными экспертами.
Во-первых, французские военные считали, что отличие гражданского самолета от военного не так велико и один достаточно быстро и легко может быть переоборудован в другой (NAGB PRO, CAB/24/108). Такая позиция подталкивала французских военных к выдвижению весьма радикальных планов контроля над гражданской авиацией. На заседаниях подготовительной комиссии к Всеобщей конференции по разоружению они предлагали включить в проект договора о разоружении следующий пункт: государство, ощущающее себя под угрозой вследствие развития гражданской авиации другого государства, может потребовать пересмотра масштабов такого развития (DBFP 1970: 195). Фактически это было бы достаточно серьезным вмешательством во внутренние дела государства.
У идеи о том, что гражданский самолет мало чем отличается от военного, были как сторонники, так и противники. Например, к мнению, схожему с французским, склонялся в 1925 году государственный секретарь США Ч. Хьюз (NAGB PRO, CAB/24/171). Британские военные придерживались иной позиции. Как отмечал советский военный эксперт Е. И. Татарченко, «…в Англии твердо установился взгляд, что широкое развитие гражданской авиации имеет очень большое военное значение. Но англичане далеки от того плоского взгляда, который существует в некоторых других государствах, что это военное значение заключается непосредственно в самих воздушных судах или личном составе. Они хорошо понимают, что гражданский и боевой самолет в значительной степени разные вещи» (Татарченко 1923: 35).
Во-вторых, французские военные в большей степени, чем их британские коллеги, опасались масштабной подготовки германских пилотов для гражданской авиации. В частности, они всячески поддерживали ограничения, прописанные в соглашении с Германией от 22 мая 1926 года, в отношении государственных субсидий на развитие спортивной авиации и подготовку пилотов для нее (DBFP 1970: 19). Эти опасения были связаны с тем, что французские военные по сравнению с британцами считали намного меньшей ту профессиональную дистанцию, которая отделяет пилота-любителя от военного летчика (Barros 2003: 119).
В аналогичном ключе французские военные высказывали и опасения по поводу широкого распространения в Германии обществ по стрельбе, численность членов которых оценивалась в 420 тыс. человек. Как отмечалось в одном военном журнале, члены этих обществ получали навыки стрельбы из карабина Маузера (6 мм), который был максимально приближен к модели боевой винтовки. Под видом занятий спортом немцы получали, по мнению французских экспертов, военную подготовку (Nouvelles… 1926: 254-262).
Отношение французских военных к спорту в Германии подводит нас к третьей (наряду с неожиданным нападением Германии и нарушением ею ограничений по вооружениям) потенциальной угрозе военной безопасности Франции - подготовке германским руководством населения к будущей войне. Спортивные ассоциации занимали существенное место в восприятии подобной угрозы фран-цузскими военными. Так, в феврале 1927 года генерал А. Гийомб, командующий союзными оккупационными войсками в Рейнской области, потребовал роспуска всех клубов верховой езды на оккупированных территориях, считая, что они служат местом подготовки солдат для артиллерийских служб в будущей войне (DBFP 1970: 422).
Свой вклад в восприятие спортивных ассоциаций в Германии через призму угроз военной безопасности вносило и Второе (разведывательное) бюро Генерального штаба армии. В докладе конца 1921 года о спортивных ассоциациях Саарской области четко говорилось, что их члены представляют собой «армию» на случай войны. Как отмечает канадский историк А. Барро, идея была проста: «способствовать развитию спортивных ассоциаций - значит, способствовать германскому реваншизму» (Barros 2003: 115). Характерно и то, что Второе бюро включало в список расходов на армию не только статьи военного бюджета, но и суммы, выделяемые на «военную подготовку», куда входили, в частности, субсидии спортивным организациям и клубам спортивной авиации (Ibid.: 117-118).
Наряду со спортивной активностью в качестве подготовки населения к войне французские военные рассматривали деятельность различных организаций правого и националистического толка. Их численность достаточно серьезно завышалась. Так, в одной из статей 1926 года численность «Стального шлема» оценивалась в 2 млн. человек (Nouvelles… 1926: 255), тогда как, по подсчетам историков, она составляла 200-300 тыс. в начале 1927 года и около 500 тыс. человек в 1930 году (Schumann 2009: 159). Завышение численности «патриотических» организаций сказывалось и на оценках общей численности германской армии в случае мобилизации. По мнению французского Генерального штаба, она составляла около 7 млн. человек, тогда как военное министерство Великобритании приводило цифру в 3,7 млн. (NAGB PRO, CAB/24/199). Всплески национализма в Германии лишь подкрепляли опасения французских военных по поводу степени германской угрозы. Ассамблея «Стального шлема» в Берлине весной 1927 года во время обсуждения вопроса о сокращении оккупационных войск в Рейнской области явно не способствовала смягчению позиции генерала М.-Э. Дебени, начальника Генерального штаба французской армии, выступавшего против сокращения (DBFP 1970: 286).
Мир меняется - военные все те же?
Стабильность представлений французских военных об основных угрозах безопасности со стороны Германии контрастирует, на первый взгляд, с изменениями в международной обстановке и франко-германских отношениях. Так, опасения, связанные с нарушениями Германией постановлений по разоружению и возможностью локальных вооруженных действий с ее стороны, явно были более обоснованными в 1920 году, нежели в 1927 году. Свое согласие с позицией Фоша о наличии непосредственной угрозы со стороны германской армии в апреле 1920 года выразил и Генеральный штаб британских войск (NAGB PRO, CAB/24/103). Наличие серьезной угрозы в Прибалтике со стороны остававшихся там войск германского генерала Р. фон дер Гольца подтверждал в декабре 1919 года и контр-адмирал В. Коуэн, глава британских ВМС в Балтийском море (NAGB PRO, CAB/24/96).
Наконец, что было наиболее важным, доводы военных в начале 1920-х годов представлялись достаточно убедительными французским политикам. Так, принимая решение об оккупации ряда немецких городов в Рейнской области (Франкфурт, Дармштадт и др.) в апреле 1920 года в ответ на ввод дополнительных контингентов германских войск в Рур для борьбы с коммунистическим восстанием, тогдашний председатель Совета министров Франции А. Мильеран писал, что эти действия обусловлены «военной необходимостью» (DDF 1997: 433-434). Тем самым он, по сути, принял тезис Фоша о том, что пропуск войск в Рур вблизи от французской границы без соответствующих гарантий (которыми стала оккупация немецких городов) будет угрожать военной безопасности Франции (DDF 1997:420-421).
К доводам военных прислушивался и председатель Совета министров Р. Пуанкаре, подготавливая в конце 1922 года решение о вводе французских войск в Рур, что стало началом Рурского кризиса в январе 1923 года. Поторапливая его с принятием данного решения, военный министр А. Мажино и президент Мильеран говорили о жизненной необходимости ввести войска в Рур до принятия закона о сокращении срока службы до 1,5 лет[1], который, по их мнению, делал проведение операции невозможным (Kieger 1998: 59).
Однако во второй половине 1920-х годов ситуация меняется. Как отмечает британский историк П. Джексон, «…лето 1924 года знаменует окончание периода доминирования военных в вопросах определения политики в сфере безопасности и начало эры, в которую определяющую роль стали играть функционеры из министерства иностранных дел с их политикой многосторонних пактов, основанных на международном праве» (Jackson 2008: 178). В июне 1924 года на встрече со своим британским коллегой Р. Макдональдом в Чекерсе премьер-министр Э. Эррио отметил: «Я не могу обсуждать вопрос о безопасности войск помимо маршала Фоша и генерального штаба… Парламент никогда не пойдет за мной, если я пойду по иному пути» (Эррио 1958: 194). Однако уже в 1925 году во время обсуждения деталей эвакуации Кельнской оккупационной зоны к мнению военных начинают прислушиваться все меньше (Никонова 1977: 299).
Характерной в этом отношении является эволюция, которую претерпела в восприятии французских военных и политиков проблема рейнских железных дорог. Французские военные рассматривали их на протяжении большей части 1920-х годов как коммуникации для потенциальной германской атаки на Францию. П. Тирар, человек, близкий к маршалу Фошу, занимавший пост председателя Межсоюзнической высокой комиссии в Рейнской области, в докладе 1927 года подчеркивал, что строительство новых путей и пополнение подвижного состава со стороны Немецкой железнодорожной компании напрямую связано с военными приготовлениями Германии (DBFP 1970: 422).
В первой половине 1920-х годов эта идея была далеко не чужда некоторым политическим деятелям. Ею были проникнуты доклад генерала Ш. Манжена, бывшего командующего 10-й оккупационной армией в Майнце, от 23 апреля 1923 года (Bariиty 1977: 231) и статья, написанная в 1925 году И. Ле Троке, бывшим министром общественных работ. Последний, в частности, отмечал: «Железные дороги Рура и Рейнской области в руках немцев, это постоянная угроза для Бельгии и Франции. Война возможна лишь в том случае, если Германия будет обладать полной свободой распоряжения своими железными дорогами» (Le Trocquer 1925: 286-287). Даже председатель Совета министров Эррио в июне 1924 года, направляясь на встречу с Макдональдом в Чекерс и буквально на ходу составляя план вопросов для обсуждения, не забыл упомянуть о проблеме рейнских железных дорог и возможности создания для них специального режима в рамках системы железных дорог Германии (Bariиty 1977: 378).
Во второй половине 1920-х годов ситуация меняется. Фактически вопрос о железных дорогах перестает восприниматься политиками, в том числе министром иностранных дел А. Брианом, как аспект военной безопасности. Скорее, вопрос начинает обсуждаться в коммерческом русле в рамках проблемы репараций. Характерно, что во время встречи Бриана с Г. Штреземаном в Туари в сентябре 1926 года речь шла о возможности досрочной эвакуации французских войск с немецкой территории в обмен на капитализацию облигаций железных дорог Германии (McFadyean 1930: 114). Хотя осуществить такую капитализацию на практике (скажем, путем продажи на рынке облигаций железных дорог) было весьма сложно, сам факт перемещения вопроса из военного в коммерческое русло весьма показателен.
На протяжении 1920-х годов менялось не только отношение политических деятелей к доводам военных, но и восприятие последними общей ситуации в Европе. Видимо, некоторые французские военные остались не чужды обаянию «духа Локарно», царившему во франко-германских отношениях во второй половине 1920-х годов. Правда, по одним свидетельствам, маршал Фош считал Локарно местом, где Штреземан облапошил (rouler) Бриана и О. Чемберлена (DBFP 1970: 417-418), по другим - его отношение к Локарнским соглашениям 1925 года отличалось большей симпатией. По свидетельству знакомого с ним Р. Рекули, которое было подтверждено генералом М. Вейганом, Фош говорил: «Так или иначе все ими довольны - Германия, Франция и даже Польша с Чехословакией. Это доказательство того, что они не так уж плохи. В любом случае они позволяют вздохнуть Европе, особенно же они дают молодым нациям, рожденным нашей победой, время для внутренней консолидации» (цит. по: Dessberg 2008).