НИТУ МИСиС (СТИ НИТУ «МИСиС»)
Старооскольский технологический институт им. А.А. Угарова (филиал)
Кафедра гуманитарных наук
Женская крестьянская преступность в России (вторая половина XIX - начало XX века)
Мухина З.З., д.и.н., профессор
Аннотация
Статья посвящена основным чертам женской крестьянской преступности в России пореформенного периода. Актуальность тематики обусловлена имеющими место параллелями между современным состоянием российского общества, в котором в трансформированном виде во многом сохраняются крестьянские ценности и менталитет, и состоянием общества на рубеже XIX-ХХ вв. Значение женщины в крестьянской жизни было столь же определяющим, сколь и значение мужчины. Происходившие в пореформенный период коренные перемены в жизни страны через призму женского девиантного поведения предстают в новом ракурсе, что способствует более глубокому пониманию российского прошлого и его воздействия на настоящее.
Ключевые слова: женщина-крестьянка, обычное право, официальное законодательство, преступность, женщина-преступница
Annotation
Female Peasant Crime in Russia (Second half of the 19th - early 20th centuries)
Z.Z. Mukhina, Stary Oskol Institute of Technology
The article is devoted to the main features of female peasant crime during the post-reform period in Russia. The importance of this problem flows from the parallels between the current state of Russian society, which still retains some transformed peasant values and mentality, and the state of society at the boundary of XIX-XX centuries. The role of a woman in peasant life was as significant as the role of a man. The radical changes in the country in the post-reform period appear in a new light through the perspective of the female deviant behaviour, which contributes to a better understanding of Russia 's past and its impact on the present.
Key words: peasant women, custom law, formal legislation, female criminal
Начало гендерной истории и антропологии в российской гуманитаристике было положено научными трудами Натальи Львовны Пушкаревой. Широта ее профессиональных интересов поражает. Во многом благодаря Наталье Львовне, ее поддержке и дружескому участию появилась и эта статья.
Исследования гендерной проблематики, «женской истории» выходят сегодня на передний край в гуманитарных науках по всему миру вследствие общей либерализации жизни и усиления внимания к женскому сообществу как таковому. Для России этот интерес усиливается и в связи с исчезновением идеологического пресса, оказывавшего немалое давление на все сферы деятельности, в том числе и на научные исследования. Преступность как социальное явление неизменно сопровождает общество на протяжении всего его развития, она исторически непостоянна и теснейшим образом связана с экономическими и социальными изменениями. В последние десятилетия на Западе изучению этого феномена уделяется значительное внимание, анализу динамики преступности и ее конкретным проявлениям посвящено большое количество статей и монографий, хронологически охватывающих несколько веков. Историографию вопроса можно найти в работе К. Эмсли и Л. Кнаффа (Emsley, Knaffa 1996). Но, к сожалению, в этом ряду совсем немного исследований о преступности в дореволюционной России (Остроумов 1960; Миронов 1998). Практически отсутствует какое-либо целенаправленное изучение женской крестьянской преступности, и данная работа призвана в какой-то мере восполнить указанный пробел.
Следует подчеркнуть, что понимание прошлого России требует глубоких исследований крестьянского общества. Это обусловлено тем, что, несмотря на известные политические и социальные события в России XX в., коренным образом изменившие уклад жизни в деревне, менталитет и ценности крестьянства в трансформированном виде во многом сохраняются и сегодня. Значение женщины, даже при ее подчиненном положении, во всех областях крестьянской жизни было таким же определяющим, как и значение мужчины. В пореформенный период в жизни страны происходили коренные социально-политические, экономические, правовые и культурные перемены. Через призму девиантного поведения эти перемены предстают в новом ракурсе. 70-летнее правление коммунистического режима в России, особенно в первые свои десятилетия, сопровождалось очевидным возвратом к прошлому. В деревне фактически возродилось «крепостное право». Можно сказать, что между состоянием российского общества на рубеже XIX-XX вв. и его состоянием в начале XXI в. прослеживаются определенные параллели. Все это вместе со сказанным выше делает актуальной тему настоящей работы.
Вопрос о крестьянской, в частности женской, преступности довольно сложен, что обусловлено несколькими факторами: существованием в пореформенной России двух систем правовых отношений - обычного права и официального законодательства; непостоянством положений последнего, связанной с изменением взглядов на преступные действия вплоть до легализации некоторых из них; особенностями крестьянских мировосприятия и психологии. Прежде чем перейти непосредственно к женской преступности, будет уместным дать краткую характеристику взглядов и жизненных принципов, диктовавших поведение в деревенской среде.
Крестьянское правосознание в значительной степени определялось нормами обычного права - сформировавшегося на основе обычаев неформализованного, неписаного свода правил, санкционированного государством. Нормы обычного права вследствие локальных традиций и особенностей обладали очень широкой вариативностью, они были призваны регулировать хозяйственные и поземельные отношения, вопросы семейно-бытового и отчасти уголовного характера, определять многие морально-этические аспекты поведения каждого члена общины. Обычное право представляло собой целую систему, включавшую виды наказания, способы дознания и раскрытия преступлений (часто основанных на суевериях) и даже методы их предупреждения (Астров 1889; Виноградова 1995; Антипов 1905; Тенишев 1907: 152, 156-159; Баранов, Коновалов 2004-2011. Т 7. Ч. 3: 29; Крюкова 2012: 143). Подходы обычного права и официального законодательства к одному и тому же явлению могли различаться по целому ряду позиций - среди них отношение к собственности. Подчеркнем, что в крестьянском правосознании земля, лес и пр., т.е. все, что создано самой природой, обычно не признавалось чьей-либо собственностью, поэтому к посягательствам на природные ресурсы деревенское сообщество относилось весьма снисходительно: «Лес Бог растил» (Белогриц-Котляревский 1890: 29; Баранов, Коновалов 2004-2011. Т 2. Ч. 1: 45; Т 2. Ч. 2: 268; Т 3: 29, 36, 349; Фирсов, Киселева 1993: 59). В крестьянской среде не всегда отличали преступление от греха (Баранов, Коновалов 2004-2011. Т 1: 420; Т 2. Ч. 1: 46, 48, 561; Т 2. Ч. 2: 268; Т 3: 219, 349; Фирсов, Киселева 1993: 58; Титов 1888: 93-94). Поясним: в народе грех понимался как нарушение нравственности и христианского закона, за что человек наказывается волей Божьей на этом или на том свете; высшие силы могли наслать смерть, болезни, паралич, стихийные бедствия (Толстой 1995: 544-545).
Отличия между обычным правом и официальным законодательством были значительными. Так, например, по закону обольщение девушки с обещанием на ней жениться относилось к преступным деяниям и за него предусматривалось тюремное заключение от года четырех месяцев до двух лет; при рождении ребенка отец также нес за него ответственность (ст. 50, 1531) (Уложение о наказаниях 1892: 52, 612), в деревенской же среде это считалось грехом. Или еще один пример: с позиций обычного права, но не официального законодательства, сбор ягод до назначенного крестьянским сходом срока мог квалифицироваться как тяжкое преступление, влекущее за собой жестокое наказание. Так, в д. Хлебаева (Череповецкого уезда Новгородской губ.) сход разрешил сбор брусники с 25-27 августа. Вдова Дросида Анисимова нарушила сроки, и была наказана: ее раздели донага, повесили на шею корзинку с отобранными у нее ягодами и повели по улицам с криком, смехом, песнями, ударяя в сковородки, тазы и т.д. После этого бедная женщина несколько дней болела, но не посмела никому пожаловаться (Баранов, Коновалов 2004-2011. Т 7. Ч. 3: 32). Причина такой жестокости в том, что в данном случае были задеты материальные интересы всей деревни, поскольку крестьяне запасали бруснику на зиму, а для некоторых она являлась предметом торговли.
Из особенностей крестьянского мировосприятия, связанных с рассматриваемыми вопросами, в первую очередь следует отметить отношение к обману и мошенничеству. Обмеры, обвесы и другие обманы в торговле не считались преступными действиями, к ним относились как к «особому счастью», проявлению ума и находчивости, что отражалось в известных поговорках: «На то и щука в море, чтобы карась не дремал», «Не надуть - выгодно не продать» (Баранов, Коновалов 2004-2011. Т 2. Ч. 1: 45; Т 2. Ч. 2: 270; Т 3: 349; Т 7. Ч. 2: 621; Фирсов, Киселева 1993: 59). Изобретательность при этом была поразительной: перед продажей высушенные грибы на сутки клали в сырое место, что увеличивало их вес на 10-20%; в сливочном масле растворяли соль, причем делали это в середине куска, и на вид такое масло ничем не отличалось от обычного (подобной операцией добивались увеличения массы до 30%). Сливочное масло довольно часто становилось объектом фальсификаций. Так, зимой, когда оно было белого цвета, к нему подмешивали протертый вареный картофель, а весной, когда масло становилось более желтым, в него добавляли морковь. Иные женщины не гнушались класть в середину большого куска масла камень (Баранов, Коновалов 2004-2011. Т 7. Ч. 2: 167). В хронике одного волостного суда в Череповецком уезде Новгородской губ. зафиксирован случай, когда крестьянка предлагала одну и ту же корову трем разным лицам: с двоих она взяла задаток, а третьему продала. Поскольку все происходило без свидетелей, мошенница осталась безнаказанной (Баранов, Коновалов 2004-2011. Т 7. Ч. 2: 113).
Характерно для крестьянского правосознания и своеобразное восприятие чести/ бесчестья: только в тех случаях, когда преступление становилось известным начальству и было доведено до суда и наказания, виновный в глазах окружающих считался обесчещенным. Слово «арестант» было бранным, заключением в тюрьму могли попрекать долгие годы (Баранов, Коновалов 2004-2011. Т 7. Ч. 1: 87). В 1895 г. в одной из деревень Демьянского уезда Новгородской губ. крестьяне украли несколько десятков мешков муки, причем были замешаны в этом почти все. Однако к ответственности привлекли лишь троих, не успевших припрятать украденное; они по несколько месяцев просидели в тюрьме. В общественном мнении «честь потеряли» лишь эти трое - «олухи», их без зазрения совести называли ворами, острожниками (Баранов, Коновалов 2004-2011. Т 7. Ч. 1: 399-400).
Очень непростым является вопрос об уровне преступности. По замечанию Б.Н. Миронова, «уровень преступности» - скорее теоретическое понятие, поскольку общее число совершенных правонарушений никогда точно не известно (Миронов 1998: 25). Для крестьянства ситуация усугублялась существованием двух правовых систем, особенностями жизни и быта, непосредственно влиявшими на правосознание, и расплывчатостью представлений о приемлемости тех или иных действий. Последнее особенно ярко проявлялось в неопределенном уровне допустимого бытового насилия над женщинами. «Учение» жены или ревность порой доходили до степени крайней жестокости и сопровождались увечьями, но это, по представлениям сообщества, могло квалифицироваться лишь как небольшой грех. Поэтому данные уголовной статистики (которые принципиально могут быть лишь приближенными) допускают дополнительную степень свободы по отношению к крестьянской преступности.
Согласно криминальной статистике, число зафиксированных преступлений в период с 1803-1808 гг. по 1911-1913 гг. возросло почти в 12 раз, тогда как население страны увеличилось лишь в 2,9 раза. Нужно иметь в виду, что главным образом за счет недоучета правонарушений крестьян уровень мелкой преступности в приведенных данных был занижен в несколько раз (Миронов 1998: 27, 30). В 1900 г. общее число уголовных дел по сравнению с 1884 г. увеличилось на 48%, тогда как рост населения в целом по стране составил 24-25%. Если рассматривать отдельные регионы России, то в Московском промышленном районе преступность выросла на 23, в Черноземном центре - на 22, в Петербургском районе - на 17, в Волжско-Камском районе - на 14%. На всех этих территориях рост преступности также опережал рост населения (Гернет 1974б: 43).
После эмансипации крестьянства проявилась тенденция к дальнейшему росту уровня преступности. Деформация патриархального строя вела к ослаблению устоявшихся традиционных связей и отношений. Девиантное поведение парадоксальным образом сочеталось с прежними нормами, установками и суевериями. Пробуждение чувства личного достоинства, желание освободиться от контроля старших способствовали росту мелкой преступности, в том числе среди молодежи и женщин. Но главным фактором, влияющим на повышение этого показателя в пореформенный период, стало освобождение огромного числа людей от крепостного рабства. Появились более широкие возможности для частной инициативы и предприимчивости, что расширяло рамки дозволенного и благоприятствовало проявлению отклоняющегося от принятых норм поведения, в том числе и в криминальной форме. Важным фактором роста преступности среди крестьянства в конце XIX - начале ХХ в. стала деформация крестьянской общины, приведшая к распаду ее внутренних связей и ослаблению контроля над ее членами. Выход за пределы сообщества увеличивал вероятность остаться безнаказанным после совершения бесконтрольных проступков и характеризовался меньшей сдержанностью в поведении; прежде подавляемые агрессивные импульсы вели к нарушению общепринятого, традиционного общественного порядка (Миронов 1998: 27, 30, 38; 2000. Т 2: 96). Переходный характер пореформенной деревни привел к нарушению стабильности установленного порядка вещей, а ослабление устоев патриархального строя обусловило рост преступности (Библиография 1889: 143-144; Ратов 1899: 17).
В крестьянской среде неволя и бесправие служили питательной почвой для женских преступлений, в том числе и тяжких. Жены, доведенные до отчаяния, убивали или покушались на жизнь своих супругов (Весин 1891: 51; Капустин 1902: 11). К убийству мужей нередко вело то, что девушек выдавали замуж в очень юном возрасте, совершенно не считаясь с их сердечными склонностями (Тарновская 1902: 1-3, 94, 95). Сын, застав отца в момент прелюбодеяния, убил его с помощью матери; свояк удавил свояка по просьбе жены последнего и вместе с ней вывез труп за селение; сестра зарезала ночью сестру за то, что та рассказала матери о ее распутной жизни (Максимов 1869: 50-51). Женщина убивала больного мужа, чтобы не заботиться о нем и не кормить лишний рот (Тарновская 1902: 98). Меньшая по сравнению с мужчинами физическая сила, сам образ жизни женщины - на ней лежало все домашнее хозяйство, приготовление пищи - предопределяли и средства совершения убийства. Если мужчины использовали удар кулаком в висок, удар топором, удушение, то женщины действовали, не применяя грубую физическую силу. Они планировали преступление заранее, часто прибегали к яду (обычно это были мышьяк, сулема или черемица) (Гернет 1974а: 255, 286; Тарновская 1902: 194; Максимов 1869: 50-51; Баранов, Коновалов 2004-2011. Т 7. Ч. 2: 349). Распространенным способом убийства мужей было т.н. запаривание. Далеко не все крестьяне ходили в баню, часто они мылись дома в печи. Когда муж залезал в печь, жена могла закрыть задвижку на трубе, подпереть чем-нибудь заслонку и отправиться к соседке. Возвратившись, она открывала печь и поднимала вой на всю деревню: муж запарился сам, пока ее не было дома. Доказать такое преступление было крайне трудно (Балов 1903: 21).