Побуждением к преступлению могли быть поддерживаемые в деревенском сообществе представления о святости и нерасторжимости брака, а также крайняя затрудненность разводов (Титов 1888: 101; Тарновская 1902: 110-111, 180-182; Бобров 1885: 321-322). Исследователь женской преступности К.В. Давыдов писал еще в 1906 г., что количество мужеубийств в крестьянской среде уменьшится при облегчении разводов и допущении девушек к вступлению в брак лишь по достижении ими половой зрелости, уравнении прав жены и мужа в брачном союзе, отмене всяких запретов на свободу передвижения (Давыдов 1906: 35). Жертвами преступлений со стороны женщин становились и другие члены семьи (РГИА. Ед. хр. 5678, 8460). В качестве примера можно привести отравление свекровью своей невестки - жены младшего сына. Невестка пришла из бедной семьи, была красива, нравилась своему мужу, но проявляла строптивость. Через полгода после свадьбы отношения ее со свекровью крайне обострились, и произошла трагедия (Тарновская 1902: 140-142). Конечно, имели место и убийства из корыстных побуждений, но они были характерны не только для крестьян, и в них женщина чаще выступала лишь как пособник (Тарновская 1902: 106-108, 119). женский крестьянский пореформенный преступность россия
По российским законам тяжким преступлением считалось и детоубийство: за предумышленное умерщвление своего ребенка виновная «лишалась прав состояния» и ссылалась на каторжные работы (ст. 31, 1450, 1451, 1460) (Уложение о наказаниях 1892: 47, 567, 572, 573). К детоубийству относилось и оставление родившегося ребенка без помощи, повлекшее его смерть. В этом случае также предусматривалось уголовное наказание (Уложение о наказаниях 1892: 572-573). Среди мотивов детоубийства сами обвиняемые в первую очередь называли страх и стыд перед родителями, родственниками и односельчанами (ГАКО. Д. 2051. Л. 3, Д. 3147. Л. 62). К такому преступлению могла подтолкнуть родная бабка из желания любым способом облегчить участь своей незамужней внучки, освободить ее от стыда, позора, насмешек соседей и хлопот с нежелательным потомством (Тарновская 1902: 171-172). В этих действиях проявляются глубоко укоренившиеся в сознании русского крестьянства традиционные культурные стереотипы в отношении норм поведения в интимных отношениях. Можно представить, какое отчаяние овладевало виновными, которым грозили «позорящие наказания»: женщин могли выставить голыми на публичное осмеяние, вымазать ворота во двор дегтем и др. Большую роль играли экономические соображения: с ребенком значительно сужались возможности устроиться на заработки. Среди мотивов преступления виновные также указывали: уверенность в том, что ребенок родится мертвым; свое беспамятство, бессознательное состояние (ГАКО. Д. 3147). Однако два последних с медицинской точки зрения не заслуживали доверия (Линденберг 1910: 37-38; Гернет 1911: 117, 120-121).
Если в дореформенной России детоубийство было сравнительно редким явлением (Миронов 2000. Т. 1: 201), то после отмены крепостного права число таких преступлений возросло (Любавский 1863: 21-22; Таганцев 1868: 260; Фойницкий 1893. №2: 133, № 3: 115). Имеющаяся статистика детоубийств далека от полноты, но все же позволяет сделать некоторые выводы. Подавляющее большинство обвиняемых относилось к категории незамужних женщин - до 92%, доля преступниц моложе 26 лет достигала 75%, рожавших в первый раз - превышала 59; процент принадлежавших крестьянскому сословию составлял более 83, неимущих - более 90; доля неграмотных - 96% (Линденберг 1910: 53-54); на крестьянство приходилось около 80% всех сосланных за детоубийство (Остроумов 1960: 54). Эти данные согласуются с опубликованными в «Итогах русской уголовной статистики» за 1874-1894 гг.: среди осужденных за детоубийство незамужних женщин было почти в 10 раз больше, чем состоявших в браке (Тарновский 1899: 157). В 1897-1906 гг. 73,6% таких преступлений приходилось на незамужних женщин, 16,8 - на замужних и 9,6 - на вдов. Это сильно отличается от распределения по семейному положению женщин в целом, осужденных за все виды преступлений: 42,2% - незамужние, 46,6% - состоящие в браке, 12,9% - вдовы и 0,3% - разведенные (Гернет 1911: 117, 120-121, 154, 156). Окружные суды при рассмотрении дел о детоубийствах принимали во внимание неопытность молодой первый раз родившей девушки, ее душевную неуравновешенность, стыд и страх перед родственниками, бедность, обман со стороны мужчины и старались выносить оправдательные приговоры, а суровые наказания заменять более мягкими (Давыдов 1906: 38-39; Михель Д., Михель И. 2012: 120). Если традиционно местами легитимных родов чаще всего являлись дом и баня, а когда это случалось во время работы - поле или лес, то незаконного ребенка, помимо указанных мест, рожали в хлеве, сарае, в сенях, на чердаке, в отхожем месте, на берегу реки или озера, в пути - на снегу и т.д. Столь же широко варьировалось и место сокрытия трупа: хлев, сарай, огород, отхожее место, лес, кладбище, поле, река, болото; труп относили к любовнику и т.д. (Линденберг 1910: 29-31). Детоубийство совершали не только сами роженицы, но и их матери, и женщины, занимавшиеся этим за деньги. Огромное количество примеров детоубийства приводит в своей книге П.Н. Тарновская (Тарновская 1902).
Другим распространенным женским преступлением являлись поджоги. Таким образом женщины изливали накопившуюся на сердце злобу, мстили за жестокое обращение мужа, за неверность любовника. Поджигали дома соперницы, мужа, жениха, изменившего данному невесте слову; обманутая невеста - дом разлучницы. В отличие от женщин мужчины гнушались таких действий, и не будь мальчиков (составлявших большую часть сосланных за поджоги мужчин) в ряду совершивших такого рода преступления - их можно было бы назвать почти исключительно женскими (Максимов 1869: 115; НГВ. 1880. №3: 20, №44: 372). В архивах имеется большое количество судебных дел о поджогах, совершенных крестьянками (РГИА. Д. 7825), есть и такие, где виновницами были малолетние девочки (РГИА. Д. 7825; НГВ. 1883. №42: 325). По данным уголовной статистики на крестьянок приходилось почти 3/4 всех отравлений, убийств, поджогов и других тяжких преступлений, совершенных женщинами всех сословий (Фойницкий 1893. №3: 132-133).
Если сравнить структуру мужской и женской преступности (в зависимости от возраста), то можно отметить следующее: в категории 14-21 лет преступность росла быстрее у женщин; в категории 21-40 лет перевес был на стороне мужчин - мужская преступность преобладала; после 40 лет и до глубокой старости доминировала женская преступность. Вызывает удивление высокий уровень поджогов среди девочек до 14 лет - 8,1% (от всех женщин-преступниц), тогда как на мальчиков того же возраста приходилось 4,1% (от всех мужчин-преступников). Еще больше различалось участие девочек и мальчиков в мошенничестве (1,3% и 0,1% соответственно) (Фойницкий 1893. №3: 135).
Если брать возраст от 14 лет до 21 года, соотношение женской и мужской преступности менялось в зависимости от вида преступления. Мужчины имели большую долю в таком деянии как убийство родителей - 32,2% против 22,2 у женщин. Ниже была причастность последних и к мошенничеству (4,1%), оскорблению власти (4,6%), прелюбодеянию (6,5%). Имелись виды преступлений, в которых участие мужчин и женщин было сопоставимым: покушение на убийство (женщины - 35,5, мужчины - 31,3%), кражи (15,7 и 11,5% соответственно). В других случаях значительный перевес был за женщинами: преступления против нравственности (женщины - 35,8, мужчины - 10,8%), убийства супругов и родственников (25,3 и 14,1%), отравления (19,3 и 13,7%), кровосмешение (16,7 и 3,7%). Большая доля женских преступлений приходилась на домашние кражи (29,9%).
Динамика женской преступности менялась с возрастом: в категории 21-25 лет максимального уровня достигали преступления против нравственности, детоубийства, убийства супругов и родственников; в средних возрастных категориях отмечалось снижение уровня преступности в целом, но все еще высоким оставалась доля разного вида убийств, телесных повреждений, прелюбодеяний и кровосмешений; в возрасте 35-40 лет максимум приходился на мелкие кражи и мошенничество, в 40-45 лет - на религиозные преступления, кражи и поджоги. В среднем возрасте у женщин значительно сокращалось число детоубийств, прелюбодеяний и кровосмешений (тогда как последние у мужчин достигали максимума и держались на этом уровне до самой старости). После 45 лет (до самого преклонного возраста) у женщин преобладали преступления, совершенные в сиюминутном порыве, спровоцированные эмоциональным всплеском: оскорбления власти, убийства, отравления, телесные повреждения, поджоги, религиозные преступления (Фойницкий 1893. №3: 135-136). Здесь не рассматриваются такие действия, как уход на заработки без паспорта и бродяжничество, которые считались преступными по официальному законодательству; отметим, что отношение государства к этим деяниям постепенно менялось в сторону смягчения.
Эмансипация привела к изменению ценностных ориентаций в крестьянской среде. Вся атмосфера жизни пореформенного периода была насыщена идеями обогащения, достижения материального благополучия. Уровень преступности был напрямую связан с экономическим положением деревни. Годы подъема цен (1881-1882, 1893, 1907), также как и годы их падения (1883, 1888, 1894, 1895, 1900-1901), сопровождались соответствующими изменениями кривой уровня преступности. Наивысшего своего значения этот показатель достиг в голодные 1891 и 1892 гг. Так, в Московской губ. отмечена четкая корреляция между годами неурожаев и повышением преступности. В 33 губерниях Европейской России число краж находилось в прямой зависимости от цен на хлеб (Гернет 1974а: 274-275).
Идеология пореформенного периода предполагала стремление к тому, чтобы не просто разбогатеть, а разбогатеть быстро и тем самым сразу выйти из нищеты и прозябания. Сложность этого времени заключалась и в сплетении в один клубок старых патриархальных и новых модернизационных установок. Традиционный уклад обусловил несвободу, неравноправие, угнетенность женщин, крайнюю нетерпимость общественного мнения к нарушению ими установленных канонов поведения. Модернизационные процессы, как и всякие резкие перемены, воспринимались весьма болезненно, они вели к разрушению привычного образа жизни, морально-этических норм, к резкому обострению экономических проблем. Женщины были особенно уязвимы, и негативные тенденции пореформенного периода сказывались на них наиболее остро, доводя их до крайности. На жизнь крестьян в это время серьезное влияние оказывали такие факторы, как бедность и социальные потрясения, сопровождавшиеся лавиной культурных изменений, а также маргинальное положение значительной части женщин. Все это создавало питательную почву для криминальных явлений. Крестьянка предстает уже в ином, может быть, несколько неожиданном ракурсе. Теперь она - не только бесправное, забитое, униженное, неразвитое существо, но и жестокая убийца, хищница, мошенница, проявляющая недюжинный ум и изобретательность при планировании, совершении и сокрытии преступлений. Она порой, сама оставаясь в стороне, могла вдохновлять и толкать на преступления мужчин, могла совершать самые злостные деяния со всей страстью своей души, могла с рыданиями и болью в сердце, а иногда обдуманно и хладнокровно лишить жизни своего ребенка.
Источники и научная литература
1. Библиография 1889 - Библиография // Этнографическое обозрение. 1889. №1. С. 136-171. ГАКО - Государственный архив Курской области (ГАКО). Фонд Курского окружного суда. Ф. 32. Оп. 1.
2. НГВ - Нижегородские губернские ведомости (НГВ). 1880; 1883; 1892.
3. РГИА - Российский государственный исторический архив (РГИА). Фонд Министерства юстиции. Ф. 1405. Оп. 108.
4. Уложение о наказаниях 1892 - Уложение о наказаниях уголовных и исправительных 1885 года. СПб.: Изд-во Н.С. Таганцева, 1892.
5. Антипов В. Суеверные средства, употребляемые крестьянами для открытия преступлений и преступников // Живая старина. 1905. Вып. 3-4. С. 552-555.
6. Астров П.И. Об участии сверхъестественной силы в народном судопроизводстве крестьян Елатомского уезда Тамбовской губернии // Сборник сведений для изучения быта крестьянского населения России (обычное право, обряды, верования и пр.). Вып. 1 / под ред. Н. Харузина. М.: Тип. А. Левенсон и Ко, 1889. С. 130-149.
7. БаловА.В. Санитарные недочеты нашей деревни // Русская мысль. 1903. №1. С. 16-33.
8. Баранов Д.А., Коновалов А.В. (ред.). Русские крестьяне. Жизнь. Быт. Нравы: материалы «Этнографического бюро» князя В.Н. Тенишева. Т 1-7. СПб.: ООО «Деловая книга», 20042011.
9. Белогриц-Котляревский А.С. Творческая сила обычая в уголовном праве. Ярославль: Типолитография Г. Фальк, 1890.
10. Бобров Д. По поводу бабьих стонов // Юридический вестник. 1885. №10. С. 318-322.
11. Весин Л. Современный великорус в его свадебных обычаях и семейной жизни // Русская мысль. 1891. № 10. С. 37-65.
12. Виноградова Л.Н. Гадания // Славянские древности: этнолингвистический словарь. Т 1 / Общ. ред. Н.И. Толстой. М.: Международные отношения, 1995. С. 482-486.
13. Гернет М.Н. Детоубийство. Социологическое и сравнительно-юридическое исследование. М.: Типография Императорского Московского ун-та, 1911.
14. Гернет М.Н. Преступление и борьба с ним в связи с эволюцией общества // Гернет М.Н. Избранные произведения. М.: Юридическая литература, 1974а. С. 202-357.
15. Гернет М.Н. Общественные причины преступности // Гернет М.Н. Избранные произведения. М.: Юридическая литература, 1974б. С. 38-201.
16. Давыдов К.В. Женщина перед уголовным судом. М.: Товарищество И.Д. Сытина, 1906.
17. Капустин М.Я. Задачи гигиены в сельской России // Русская мысль. 1902. №5. С. 1-27.
18. Крюкова С.С. Русский крестьянин и вещественный мир его правосудия, вторая половина XIX в. // Этнографическое обозрение. 2012. №3. С. 129-146.
19. Линденберг В. Материалы к вопросу о детоубийстве и плодоизгнании в Витебской губернии (по данным Витебского Окружного Суда за десять лет, 1897-1906). Дис. на соискание степени доктора медицины. Юрьев: Типография К. Маттисева, 1910.
20. Любавский А. О детоубийстве // Юридический вестник. 1863. Вып. 37. №7. С. 1-29.
21. Максимов С. Народные преступления и несчастья // Отечественные записки. 1869. №1. С. 1-62; №3. С. 79-118.