Интертекстуальные связи романа Б.Л. Пастернака «Доктор Живаго» с повестью Ф.М. Достоевского «Село Степанчиково и его обитатели»
И.А. Суханова
Настоящая статья - третья из серии работ, посвященных анализу текстовых перекличек романа Б. Л. Пастернака «Доктор Живаго» с повестью Ф. М. Достоевского «Село Степанчиково и его обитатели». Рассматриваются мотивы, связанные с образами Ростанева в повести Достоевского и Живаго в романе Пастернака. Персонажи не похожи друг на друга, однако выполняют аналогичные роли в проекции на архетипический сюжет о змее и змееборце. Этого сходства, разумеется, недостаточно для того, чтобы считать младший текст зависимым от старшего, однако сходными оказываются трансформации архетипического сюжета в двух текстах. Так, в обоих произведениях «в плену у змея» (то есть в зависимости соответственно от Фомы Опискина и Комаровского) оказывается не только героиня, но и герой. В старшем тексте отыскивается «зерно» «разделенного» между ними «змееборчества», ярко выраженного в младшем тексте: в повести Достоевского Сашенька заявляет, что Фому Фомича надо застрелить из двух пистолетов, в романе Пастернака Лара действительно стреляет в Комаровского. При этом в другом отношении Лара соответствует не Сашеньке, а Насте. В обоих произведениях обнаруживается ряд «ложных змееборцев» (Обноскин, Мизинчиков, Коровкин, Сергей у Достоевского; Стрельников, Ливерий, Гинц у Пастернака), причем на «змееборчество» претендует и сам «змей». Так, Фома Опискин якобы призван спасти Ростанева от его мнимых пороков, Настю от Ростанева, обитателей Степанчикова от невежества и т. п., а Комаровский претендует на роль спасителя не только Лары и ее дочери, но и Стрельникова, и доктора. Сопоставление фрагментов текста выявляется и общий для Ростанева и Живаго мотив, уже не так тесно связанный с архетипической ситуацией: оба персонажа в повседневной жизни не похожи на героев, производят впечатление людей безвольных, кроме того, подвергаются от окружающих незаслуженному порицанию за несуществующие грехи. При этом наблюдается характерное для структурной организации текста «Доктора Живаго» дробление мотива, передача элементов претекста от одного персонажа к другому; при этом несходство ситуаций и персонажей представляется принципиальным.
Ключевые слова: Б. Л. Пастернак, роман «Доктор Живаго», стихотворение «Сказка», Ф. М. Достоевский, повесть «Село Степанчиково и его обитатели», интертекст, интратекст, архетипический сюжет, трансформации мотивов.
I.A. Sukhanova
Intertextual Relations of B. L. Pasternak's Novel «Doctor Zhivago» with F. M. Dostoyevski's Story «The Village of Stepanchikovo and Its Inhabitants»
This article is the third of the series of articles concerning the intertextual relations of B. L. Pasternak's novel «Doctor Zhivago» and F. M. Dostoyevski's story «The Village of Stepanchikovo and Its Inhabitants» («Selo Stepanchikovo i yego obitateli»). We examine the motifs connected with the characters of Rostanev in Dostoyevski's story and Zhivago in Pasternak's novel. The characters have nothing in common but carry out parallel roles in the projection of both texts on the archetypical plot of the Knight and the Dragon. Certainly it is not enough to believe that there is intertext between two texts but we see the same transformations of the archetypical plot in them. So in the both texts we find the motif of the «shared captivity» between the hero and the heroin (the dependence accordingly of Foma Opiskin and Komarovski) in the elder text appears the «grain» of the «shared dragon-fighting» - a motif strongly developed in the younger one. In Dostoyevski's story Sashenka declares that Foma Fomich is worth killing with two pistols, in Pasternak's novel Lara really tries to shoot Komarovski. But in other respects Lara corresponds not with Sashenka but with Nastya. In each work we see several false «dragon-fighters» (Obnoskin, Mizinchikov, Korovkin, Sergei in Dostoyevski's story; Strelnikov, Liveri, Hinz in Pasternak's novel). Even «the dragon» himself claims to be a «dragon-fighter». So Foma Opiskin claims to save Rostanev of his imaginary sins, to save Nastya of Rostanev and also the inhabitants of Stepanchikovo of their own ignorance; Komarovski pretends to be a savior not only of Lara and her daughter but also of Strelnikov and Zhivago. A comparison of texts fragments reveals a motif common to two characters but not strongly connected with the archetypical plot: in everyday life they do not look like heroes, seem to be passive and suffer wrong blame for non-existent sins. We can observe the common for the text structure of «Doctor Zhivago» motif subdivision, a transfer of the pretext elements from one character to another, and unlikeness of the characters in this case appears to be of principle.
Keywords: B. L. Pasternak, the novel «Doctor Zhivago», the poem «A Tale» («Skazka»), F. M. Dostoyevski, the story «The Village of Stepanchikovo and Its Inhabitants» («Selo Stepanchikovo i yego obitateli»), intertext, intratext, archetypical plot, transformations of the motifs.
Мы продолжаем рассматривать текстовые переклички романа Б. Л. Пастернака «Доктор Живаго» с повестью Ф. М. Достоевского «Село Степанчиково и его обитатели». Отсылки к повести Достоевского
разбросаны по всему тексту романа по принципу варьирования группы мотивов. (Данное явление, характерное для романа Пастернака, мы подробно рассматривали в монографии [8] на примерах связей с рядом других произведений русской классической литературы и в статье [5], где анализировались переклички романа с эпопеей Л. Н. Толстого «Война и мир»).
В настоящей работе мы обратимся к интертекстам, связанным с образами Юрия Андреевича Живаго и Егора Ильича Ростанева.
Как уже отмечалось в двух предыдущих статьях [6, 7], независимо от несходства персонажей двух произведений сходными оказываются связанные с ними ситуации: так, Комаровский у Пастернака и Фома Опискин у Достоевского, по сути дела, распоряжаются жизнью посторонних для них людей, тем или иным путем оказавшихся у них в зависимости; поэтому, проецируя тексты на архетипический сюжет змееборчества, того и другого можно рассматривать как аналог змея, чудища, дракона архетипической ситуации. Соответственно аналогом змееборца (всадника, конного) оказываются в одном случае - полковник Ростанев, в другом - доктор Живаго, «змееборчество» которого подчеркивается параллелью в стихотворении «Сказка» из стихотворной части романа.
Герои двух произведений носят, практически, одно имя (Георгий=Егорий=Егор=Юрий). Однако различий между героями больше, чем сходства. Живаго - врач, поэт и философ, интеллектуал; он прекрасно понимает, что представляет собой его противник Комаровский, и старается, пока возможно, избегать контактов с ним. Ростанев - гусарский офицер, «никогда и ничему не учился», «ничего не знал», при этом всегда благоговел перед наукой и литературой. Вследствие сочетания этих особенностей Ростанев и принимает Фому Опискина, невежественного болтуна и демагога, одержимого манией величия, за интеллектуала и великого человека и попадает к нему в зависимость, несмотря на изредка проявляемые, все-таки, попытки сопротивления.
Подобно герою стихотворения «Сказка», и Живаго, и Ростанев в определенный момент вступают в открытую схватку со своими противниками: в повести Достоевского подробно описывается, как полковник выбрасывает Фому из дома и тот скатывается по ступеням во двор; в романе Пастернака вскользь сообщается о том, что доктор спустил Комаровского с лестницы. В двух предыдущих статьях [6, 7] мы подробно рассматривали переклички, связанные с этим эпизодами.
«Трансформации сюжета» (см. [1]) о змееборце, то есть отклонения от архетипической схемы, сходны в двух произведениях. Так, и Живаго, и Ростанев оказываются змееборцами не особенно успешными: Фома Опискин не только возвращается в дом полковника, но и укрепляет свое положение домашнего тирана; Комаровский приезжает в Вары- кино и увозит Лару от доктора навсегда.
В обоих произведениях имеет место, по выражению Б. М. Гаспарова [2, с. 73], «разделенное «невольничество» героя и героини.
Отметим, что в «Докторе Живаго» «змееборче- ство» также разделено между героем и девицей. Лара-пленница сама берет на себя «подвиг змее- борчества» - стреляет в Комаровского. ( В [6] мы рассматривали эпизод с выстрелом в этом плане.) Таким образом, имеет место еще одна вариация мотива, и выстрел Лары (при всех других ассоциациях), может быть, еще одним вариантом той же попытки избавиться от «змея», что и в дальнейшем - попытка доктора, спустившего Комаровского с лестницы.
В интертекстуальном плане эпизод ее выстрела в Комаровского соотносят, в первую очередь, с эпизодом из другого произведения Достоевского - выстрелом Дуни в Свидригайлова в «Преступлении и наказании» [9]; с точки зрения варьирования мотивов мы рассматривали эту перекличку в монографии [8]. Однако, по нашим наблюдениям, проекция на один претекст, как правило, не противоречит в «Докторе Живаго» проекциям на другие претексты. На наш взгляд, в плане проекции на «Село Степанчико- во...» выстрел Лары перекликается с «открытым восстанием» дочери Ростанева Сашеньки, девочки- подростка, которая говорит, что Фому надо вызвать на дуэль и убить: «На дуэль бы его вызвала да тут бы и убила из двух пистолетов.» [3, с. 72]. Лара в Дуплянке, учась стрелять, видимо, неосознанно готовится к чему-то подобному: «.предпочитала легкий Родин револьвер. Она пристрелялась из него до большой меткости и в шутку жалела, что она женщина и ей закрыт путь дуэлянта-бретера» [4, с. 87]. Сослагательное наклонение в реплике Сашеньки, возможно, отзывается в сожалениях Лары. Сашенька - главная защитница отца: «Я папочку защищаю, потому что он сам себя защитить не умеет» [3, с. 72]. Здесь, возможно, находится «зерно» «разделенного невольничества и змееборчества» в «Докторе Живаго», с характерной вариацией: Лара может соответствовать и Насте, и Сашеньке, потому что обе они «разделяют невольничество» «змееборца» Ростанева.
Общей для двух произведений оказывается ситуация, когда на роль змееборца претендует сам «змей» (см.нашу работу [6]), при этом истинный змееборец оказывается либо якобы объектом спасения, либо ему приписываются свойства «змея». Комаровский избавляет Лару от судебного преследования после выстрела, в Юрятине и в Варыкине он является к Ларе и доктору, также претендуя на роль «спасителя»: «Подумайте о вашем спасении, а то будет поздно» [4, с. 472]. Собирается он спасать и Стрельникова («змееборца» по определению): «Он уверяет, что все мы втроем, то есть ты, Патуля и я, в смертельной опасности и что только он может спасти нас, если мы его послушаемся» [4, с. 469]. Приехав в Варыкино, Комаровский уже делает акцент на заботу о судьбе Катеньки: «Надо спасать жизнь ребенка ...» [4, с. 502].
Сравним с претензиями Фомы на роль «спасителя»: «Убедили дядю и в том, что Фома ниспослан ему самим Богом для спасения души его и для усмирения его необузданных страстей... « [3, с. 18-19]; свое стремление изгнать из дома Настю Фома объясняет так: «Оттого-то и видели вы мое тогдашнее желание удалить ее из этого дома: я хотел спасти ее ... « [3, с. 181]; «... я слишком убивался о судьбе и счастье этого дитяти. » [3, с. 181]. То есть «змей» претендует на роль «спасителя» и «змееборца», причем в двух последних примерах роль «змея» он пытается приписать истинному «змееборцу». достоевский живаго пастернак
Заметим, что в обоих сравниваемых произведениях есть и другие претенденты на роль «спасителя». Персонажи «Села Степанчикова» постоянно порываются кого-то спасать. Так, чтобы «наделать разных чудес и подвигов», едет в Степанчиково племянник Ростанева: «Ярешился ехать в Степан- чиково, желая не только вразумить и утешить дядю, но даже спасти его по возможности <.>« [3, с. 25]; «Во что бы то ни стало дядю надо было спасти!» [3, с. 136]. Мизинчиков, излагая Сергею свой план похищения Татьяны Ивановны, заявляет: «Да я, напротив, делаю вашему дядюшке величайшее одолжение: спасаю его ... « [3, с. 123]. И Настя «надеется его спасти своим отъездом от брака с Татьяной Ивановной» [3, с. 133]. То есть объектом защиты и спасения оказывается сам реальный «змееборец», причем на это есть основания: он сам находится в плену у «змея». Татьяна Ивановна в последнем примере отождествляется с той силой, которая угрожает Ростаневу, хотя чаще сама выступает в роли объекта пленения и спасения.
Мать Обноскина приписывает роль спасителя Татьяны Ивановны своему сыну: «Татьяна Ивановна, видя, что против нее у вас замышляют, что ее губят, сама вверилась Павлуше. Она сама просила его, так сказать, спасти ее от ваших сетей .» [3, с. 153]. То есть Обноскин, как и Фома, претендует на роль «змееборца» (приписывая при этом роль «змея» Ростаневу), в то время как в реальности оказывается аналогом «змея», хотя несостоятелен в обеих ролях. (Отметим и то, что имя Обнос- кина - Павел, так же зовут и Антипова- Стрельникова в «Докторе Живаго»).
Однако действительно «спасать» - Татьяну Ивановну от Обноскина - бросается, не раздумывая, Егор Ильич: «Нельзя же, брат, оставить ее так, на произвол судьбы, в жертву; это, так сказать, долг.» [3, с. 147] , - говорит полковник. (Ср.: «Получив на муку / В жертву эту дань» - [4,
c.594]). Соратниками героя-»змееборца» оказываются, приобщаясь таким образом к «змееборче- ству», Мизинчиков, который собирался сделать именно то, что сделал Обноскин, укравший у него идею; племянник Сергей, комплексующий из-за того, что ему «проклятые двадцать два года», и, наконец, неуклюжий Бахчеев. Снижена до откровенной комичности и вся ситуация: похититель ничтожен, похищенная полубезумна, взывает же она о защите к толстому и неповоротливому Бахчееву: «Татьяна Ивановна, заплаканная и как будто испуганная, вскрикнула и протянула к господину Бахчеевуруки, как бы умоляя его о защите ...» [3, с. 145]. Ситуация мольбы о защите и отклика на нее героя повторяется в доме, куда Обноскин привез похищенную: «Татьяна Ивановна робко приподняла голову, посмотрела на него сквозь пальцы и вдруг, залившись слезами, бросилась к нему на шею.//- Ах, увезите, увезите меня отсюда скорее!- говорила она рыдая, - скорее, как можно скорее!//<.>//- Значит, все кончено, - сказал дядя, сухо обращаясь к Обноскину и почти не глядя на него. - Татьяна Ивановна, пожалуйте вашу руку. Едем!» [3, с. 151].
У Пастернака сходная ситуация не несет ни малейшего снижения: «... сила <.> жалующаяся и зовущая на помощь.» [4, с. 71] в сцене в гостинице, когда Юра в первый раз видит Лару; в Юрятине перед визитом Комаровского «Лара расплакалась, попыталась упасть перед доктором на колени.» [4, с. 469]; реакция доктора: «Я с тобою. Если нужно, если ты мне прикажешь, я убью его» [4, с. 469].
Отметим еще одну перевернутую - по сравнению со старшим текстом - ситуацию: полковник увозит Татьяну Ивановну из убогой деревни Мишино, куда временно поместил ее Обноскин, а Комаровский является «спасителем» в Варыкино, в лесную глушь, где надеялись скрыться Лара и доктор, и увозит Лару от доктора. «Спаситель» в «Докторе Живаго», оказываясь ложным, при этом меняется местами с истинным «змееборцем». Обратим внимание и на мотив увоза в повести Достоевского: «хочу увезти Татьяну Ивановну.» [3, с. 117]; «... а если предложить ей увоз ... « [3, с. 118]; «Похитив ее <.> вы увезете ее ...» [3, с. 122]; «А ведь когда я увезу ее ночью. » [3, с. 123]; «Татьяна Ивановна была очень довольна, что мы ее увезли, но все еще плакала» [3, с. 154].