Надо заметить, что в повести Достоевского бунт против Фомы назревает с первых страниц. Сначала бунтует Бахчеев - сосед Ростанева, персонаж комический; он уезжает из гостей, возмущенный некорректными замечаниями «Фомки треклятого» о его комплекции. Крестьяне, перепуганные слухом о том, что их якобы отдают Фоме Фомичу, обращаются к полковнику с просьбой не делать этого. Сам полковник пытается объяснить, что Фома «ей-богу, несправедлив в этом случае» [3, с. 69] - когда тот обижается на Ростанева, пригласившего в гости своего бывшего начальника-генерала. Бунтует старый камердинер Гаврила, который осмеливается заявить в глаза Фоме, что тот «....такой злющий, как, то есть, должен быть настоящий фурий» [3, с. 92]; «Да это бунт!» [3, с. 93] - заключает Фома. Бунтует Сашенька: «Да я б его разорвала в куски, вашего Фому Фомича! На дуэль бы его вызвала да тут бы и убила из двух пистолетов... « [3, с. 72]. Даже благоразумный и хитрый Мизинчиков предлагает «пожалуй, в крайнем случае, поколотить Фому Фомича ...» [3, с. 123]. Сергей (рассказчик), увидев обстановку в доме дяди, «горел желанием как-нибудь связаться с Фомой, сразиться с ним, как-нибудь нагрубить ему поазартнее <...> Я искал случая ...» [3, с. 87]. Действительно, он высказывает согласие «с мнением Гаврилы» и заявляет, что Фома пьян. «.надо восстать и пойти против всех.» [3, с. 141], «.плюнуть на их резоны и стереть Фому в порошок ...» [3, с. 140], «А если Фома заговорит - немедленно его выгнать из дому и стереть его в порошок» [3, с. 141], - призывает он дядю. Свое столкновение с Фомой Сергей называет «побоищем»: «.в той же комнате, где произошло мое побоище с Фомой Фомичом ...» [3, с. 99]. Заметим, что и полковник воспринимает племянника (очередного претендента на «змееборчество») как избавителя: «Точно как будто я своим приездом избавил и его самого от какой-то смертельной опасности.» [3, с. 40].
Впрочем, те же надежды полковник питает и относительно некоего Коровкина, своего случайного знакомого: «.ты один у меня. ты и Коровкин» [3, с. 46]; «-Да чем же тут поможет Коровкин, дядюшка? //- Поможет, друг мой, поможет <.> Я на него как на каменную гору надеюсь: побеждающий человек!» [3, с. 49]. «Побеждающий человек» является уже после всех событий, связанных с изгнанием и возвращением Фомы, и оказывается «совершенно пьяным» господином в «необыкновенно истасканном» фраке «в пуху и сене» [3, с. 191], которого остается только отправить спать.
Однако в повести Достоевского, при всем снижении ситуации, Ростанев оказывается единственным реальным «змееборцем» среди обитателей Степанчикова. Он возвращает в дом похищенную Обноскиным Татьяну Ивановну; он готов и впредь не давать ее в обиду охотникам до приданого («Но если кто осмелится теперь обидеть Татьяну Ивановну, о! тогда.» [3, с. 196]), а затем выбрасывает зарвавшегося «приживальщика» Фому, когда тот задевает честь Насти.
В «Докторе Живаго» на роль «змееборца» наиболее активно претендует Стрельников. Лара еще в юности возлагает на него задачу ее освобождения от власти Комаровского: «Я всегда в опасности. Если ты меня любишь и хочешь удержать меня от гибели, не надо откладывать, давай обвенчаемся скорее. - Но это мое постоянное желание, - перебил он ее» [4, с. 90]. Однако суть дела Лара ему не открывает, и он узнает подробности только после венчания: «Утром он встал другим человеком, почти удивляясь, что его зовут по-прежнему» [4, с. 111] - отныне роли змееборца подчинена вся его жизнь. Он считает своим долгом «после трех лет брака снова завоевать ее [Лару]», и в конце концов «... весь ушел в революцию, чтобы полностью отплатить за все, что она выстрадала ...» [4, с. 518]. «Но мне казалось, - еще не вся свобода завоевана. Вот я ее сначала добуду, и тогда я весь принадлежу им [Ларе и дочери], мои руки развязаны. И вот мои построения пошли прахом» [4, с. 519]. «Змееборец» и «избавитель» оказывается ложным - он не только оставляет без поддержки Лару и дочь - под предлогом их же защиты, но готов пожертвовать ими и именно из-за него они подвергаются особой опасности. Лара так объясняет нежелание Стрельникова встречаться с ней: «Мировой пролетариат, переделка вселенной, это другой разговор, это я понимаю. А отдельное двуногое вроде жены там какой-то, это так, тьфу, последняя блоха или вошь» [4, с. 339]. Парадоксально возникает ассоциация с психически ненормальным партизаном в отряде Ливерия, Памфилом Палых, убившем из жалости свою семью. Памфил - также ложный змееборец: «Одолевает нас белопогонная гадина. <.> Достанутся они в лапы поганому» [4, с. 394]; «Чтобы избавить их от будущих страданий и сократить свои собственные, он в неистовстве тоски сам их прикончил» [4, с. 415]. Ложным змееборцем оказывается и Ливерий. Доктор говорит ему: «Властители ваших дум <.> укоренились в привычке освобождать и осчасливливать особенно тех, кто об этом не просит. <.> Наверное я еще должен благословлять вас и спасибо вам говорить за свою неволю ...» [4, с. 380-381]. В этом же ряду и комиссар Гинц: «В то время как родина, истекая кровью, последним усилием старается сбросить с себя гидрою обвившегося вокруг нее врага.» [4, с. 156] - характерный пример его риторики.
Таким образом, отступление от инварианта (см. нашу статью [7]) в обоих произведениях не только в неполной победе «змееборца» над «змеем», в необходимости пересмотреть результаты этой победы, но и в том, что и сам герой находится в плену у «змея», и в наличии нескольких «змееборцев» помимо основного и истинного, и в попытках «змея» поменяться с ним местами. У Достоевского эти отступления выражены больше: и претендентов на «змееборчество» оказывается множество, и герой остается в плену, хотя благодаря своему «подвигу» освобождает от гонений девицу и соединяется с ней. У Пастернака герой теряет женщину (с которой он разделяет «невольничество», а она с ним - «змееборчество»), но не в результате попытки освобождения - стычка с Комаровским ничего не изменила, потому и не описана - события идут так, как идут, повлиять на их ход невозможно. Однако в Эпилоге, в мыслях Лары над гробом доктора, утверждается все же истинное «змееборчество» героя: именно «при мысли о Юрии и в недолгие промежутки жизни вблизи его» ей удавалось испытывать «счастье освобождения» [4, с. 560], то есть свою задачу «змееборца» (поставленную еще перед подростком: «И что теперь Юре делать?» [4, с. 71], сцена в гостинице) доктор все-таки выполнил.
Но есть переклички между образами рассматриваемых персонажей и за пределами архетипического сюжета: в повседневной жизни и Ростанев, и Живаго отнюдь не напоминают героев, более того, производят впечатление людей слабых и бесхарактерных.
Тоня в своем прощальном письме к доктору, перечисляя все, что дорого ей в нем, «все выгодное и невыгодное», упоминает «талант и ум, как бы занявшие место начисто отсутствующей воли» [4, с. 467]. В чем же выражается знаменитое безволие доктора? «- Я никогда никого в жизни не убеждал и не неволил. В особенности близких» [4, с. 471], - говорит доктор в ответ на предложение Комаровского убедить Лару согласиться на отъезд. Сам же он согласен на ее отъезд потому, что действительность такова, что вместе им не остаться: «Кого-то из нас наверняка лишат свободы и, следовательно, так или иначе все равно разлучат. Тогда, правда, лучше разлучите вы нас и увезите их куда-нибудь подальше, на край света. Сейчас, когда я говорю вам это, все равно дела идут уже по-вашему» [4, с. 503]. В ситуации Живаго волевые действия бессмысленны, это подчеркнуто тем фактом, что стычка с Комаровским оказывается «за кадром», действительно: спустил врага с лестницы - и ничего не изменилось. Дело не в том, что доктор непрактичен, не может взять себя в руки, подчинить, наконец, кого-то, заставить себе служить - для последнего он слишком по-человечески относится к другим людям. Дело в том, что его мир разрушен (он «не от мира сего») и время против таких людей, как он и Лара - для них нет выхода (судьба Лары аналогична: она уезжает с Комаровским, с ним она несчастна, теряет дочь; возвращается в Москву - и пропадает без следа, как множество людей в России). В дальнейшем - эмигрировать Живаго не хочет (то есть и это для него не выход), не хочет, видимо, и того, чтобы его семья попала в тот же ставший чужим мир на родине, поэтому хлопоты его о возвращении семьи или собственном выезде не активны, за что его упрекает Вася Брыкин: «Доктор ходил по разным ведомствам. <...>/Вася удивлялся тому, как холодны и вялы эти хлопоты. <...>/Вася все чаще осуждал доктора. Тот не обижался на его справедливые порицания» [4, с. 533].
Друзья, подверженные «политическому мистицизму советской интеллигенции» [4, с. 540], читают ему мораль: «Согласен ли ты, что тебе надо перемениться, исправиться? Что ты собираешься сделать в этом отношении? <...> Кроме того, стыдно, чтобы без пользы пропадал такой человек, как ты. Тебе надо пробудиться от сна и лени, воспрянуть, разобраться без неоправданного высокомерия, да, да, без этой непозволительной надменности, в окружающем, поступить на службу, заняться практикой» [4, с. 541]. (Заметим, что в высокомерии ранее обвинял доктора и партизанский начальник Ливерий [4, с. 379]). Суть его реакции на критику друзей, когда он думает про себя: «...о, как безнадежно ординарны вы и круг, который вы представляете <...> Единственно живое и яркое в вас это то, что вы жили в одно время со мной и меня знали» [4, с. 539], отнюдь не в высокомерии и надменности, а в том, что он понимает: друзья не считали бы его опустившимся, если бы он был «как все», а их «личное» мнение о нем на самом деле - с чужого голоса.
Насмехается над бывшим барином «пошедший в гору» при новой власти бывший дворник Маркел, который теперь ему покровительствует. Доктор для него и «ворона», и «раззява», и «курицыно отродье». «Сколько на тебя денег извели! Учился, учился, а какой толк? <...> А нешто я тебе повинен, что ты не выдался. <.> Сам на себя пеняй» [4, с. 535].
Ситуация незаслуженного порицания присутствует, и даже сильнее выражена, в повести Достоевского - здесь, с подачи Фомы Опискина, активно ругают Егора Ильича Ростанева. Полковника порицают за такие грехи, каких у него никогда не было, приписывают свойства, в том числе и прямо противоположные его натуре (в частности, высокомерие и надменность). Фома «укорял и стыдил непокорного «бесчеловечным» его поведением, довел его до искренних слез, почти до отчаяния.» [3, с. 12];
«.тотчас же доказали дяде, что он груб, нетерпелив, невежествен и, главное, эгоист в высочайшей степени. <...> Убедили дядю и в том, <...> что он горд, тщеславится своим богатством» [3, с. 18-19].
Впрочем, мать Ростанева, генеральша Крахоткина, всегда была им недовольна: «Маменька <...> укоряла его в эгоизме, в неблагодарности, в непочтительности ...» [3, с. 8]. Теперь же, активно поддержанная Фомой, она обрушивает на сына обвинения одно нелепей другого: «. ты растерзал мои внутренности!» [3, с. 13]; «Оттого, что ты мрачный эгоист, Егорушка.» [3, с. 67]; «- А за то, что ты завистлив, Егорушка.» [3, с. 70]. Крахоткина повторяет формулировки, изобретенные Фомой, который без конца упрекает Егора Ильича: «Вы слишком надменны со мной, полковник» [3, с. 90]; «.вы феноменально завистливы!» [3, с. 91]; «Но вы так постоянно чванились передо мною своим чином полковника ...» [3, с. 107]; «Вы самолюбивы, необъятно самолюбивы!» [3, с. 109]; «Вы эгоист и даже мрачный эгоист...» [3, с. 109]; «... я знал ваш эгоизм, ваше неограниченное самолюбие, ваше феноменальное сластолюбие ...» [3, с. 180]; «Зная необузданное стремление страстей ваших.» [3, с. 180]. Позволяет себе отчитать хозяина дома и наиболее бесцеремонная из приживалок его матери: «Случалось, что девица Перепелицына <...> считала своей обязанностью прочесть наставление полковнику:// - Это оттого, что вы непочтительны-с. Это оттого, что вы эгоисты-с, оттого вы и оскорбляете маменьку-с ...» [3, с. 14].
Эти обвинения ничего общего с действительностью не имеют. «Карету, лакеев и кресла содержал непочтительный сын, посылая матери последнее, закладывая и перезакладывая свое имение, отказывая себе в необходимейшем, войдя в долги, почти неоплатные по тогдашнему его состоянию, и все- таки название эгоиста и неблагодарного сына осталось при нем неотъемлемо» [3, с. 9]. Племянник Ростанева (рассказчик) дает ему такую характеристику: «Трудно было себе представить человека смирнее и на все согласнее» [3, с. 7] (сравним с пресловутым безволием Живаго); «Мало того, что дядя был добр до крайности - это был человек утонченной деликатности, несмотря на несколько грубую наружность, высочайшего благородства, мужества испытанного. Я смело говорю «мужества»: он не остановился бы перед обязанностью, перед долгом и в этом случае не побоялся бы никаких преград. Душою он был чист как ребенок» [3, с. 17]; «Иной бы назвал его и малодушным, и бесхарактерным, и слабым. Конечно, он был слаб и даже уж слишком мягок характером, но не от недостатка твердости, а из боязни оскорбить, поступить жестоко, из излишнего уважения к другим и к человеку вообще» [3, с. 18]. То есть в реальности это человек почти идеальный, если бы не тот существенный недостаток его характера, что он «.чрезвычайно легко вверялся другим и в этом случае был далеко не без ошибок» [3, с. 18]. Поэтому полковник легко верит и всем возводимым на него обвинениям: «Бедный дядя очень скоро уверовал в глубину своего падения, готов был рвать на себе волосы, просить прощения. //- Я, братец, сам виноват,- говорил он бывало, кому-нибудь из своих собеседников, во всем виноват!» [3, с. 19]; «. все это от испорченности моей природы, оттого, что я мрачный и сластолюбивый эгоист и без удержу отдаюсь страстям моим. Так и Фома говорит» [3, с. 196].
Юрий Живаго, в отличие от полковника Ростанева, отнюдь не простодушен и не наивен, он понимает, что окружающие далеко не во всем правы, когда порицают его. Доктор остается независимым и, несмотря на обличения, знает себе цену. В ч. 6, гл. 5 дается формула, объясняющая все последующее «безволие» доктора: «Но доктор видел жизнь неприкрашенной. От него не могла укрыться ее приговоренность. Он считал себя и свою среду обреченными» [4, с. 206]. И далее: «Он понимал, что он пигмей перед чудовищной махиной будущего.» [4, с. 207].
Однако самобичеванию предается другой персонаж романа Пастернака - Стрельников: «Это была болезнь века, революционное помешательство эпохи. <.> Каждый с основанием мог чувствовать себя во всем виноватым, тайным преступником, неизобличенным обманщиком. Едва являлся повод, разгул самобичующего воображения разыгрывался до последних пределов. <.>//<.> Теперь сам он [Стрельников] был одержим сходным припадком саморазоблачения, всего себя переоценивал, всему подводил итог, все видел в жаровом, изуродованном, бредовом извращении» [4, с. 513]. То есть Стрельников, это «воплощение воли», человек отнюдь не простодушный, но прямолинейный, поддался чужим представлениям, в какой-то мере подобно наивному Ростаневу. (Сравним: «Дядя <.> уже сознавал себя полным преступником» [3, с. 182]). Заметим, впрочем, что происходит это под давлением объективно действующей и куда более страшной силы, чем невежественный и самовлюбленный приживальщик Фома Опискин.
И Живаго, и Ростанев покорны судьбе, но до определенного предела. О «безволии» Живаго уже шла речь. Достаточно вспомнить эпизод с изгнанием Комаровского, с чего и начиналось наше рассмотрение перекличек двух произведений, и то, как Живаго не допускает, чтобы тот «устраивал его судьбу». Да и тот факт, что доктор так и не подчиняется всеобщему «политическому мистицизму», не впадает ни в конформизм, как его друзья, ни в самобичевание, как волевой Стрельников, никак не говорит о каком-то безволии. Да и способен ли человек без воли пройти пешком путь от Урала до Москвы? Способен ли попытаться поменять все- таки жизнь, когда на это нет никаких сил - ведь умирает он по дороге на работу, куда все-таки устроился?
Рассказчик в повести Достоевского замечает: «Я знал и слепо верил, что дядя ни за что не отступит от того, что раз признал своею обязанностью; но мне как-то не верилось, чтоб у него достало силы восстать против своих домашних» [4, с. 140]. Однако аналогом полковника в романе Пастернака может выступать не столько сам доктор - человек все осознающий, рефлексирующий, мыслящий независимо, а его отец, «известный богач, добряк и шелапут, уже наполовину невменяемый» [4, с. 21]. В плане же полной подчиненности чужому влиянию отец доктора может напоминать не только полковника (который никак не шелапут - мотивы варьируются), но его мать, полностью подчинившуюся влиянию Фомы. То, что Живаго (косвенно) и Ростанев оказываются в зависимости от недостойных людей - происходит по формуле, выведенной Ларой в начале отношений с Комаровским: «И над сильным властвует подлый и слабый» [4, с. 56].